Каждый день под колесами поезда в России в среднем погибает три человека — за год это в три раза больше, чем во всех авиакатастрофах планеты. Еще это в сотни раз больше, чем все нападения медведей на планете, вместе взятые, за десятилетие.
Экстренное торможение применено, тифон гудит, не переставая — больше ничего сделать нельзя, остается только смотреть. Следующая задача: убрать тело с путей, — чтобы не наткнулся следующий поезд, — осмотреть его и работать дальше до конца смены, как ни в чем не бывало. Самое тяжелое чувство для машиниста — ощущение собственного бессилия, когда поезд вот-вот собьет человека. Журналистка Мария Семенова специально для журнала Пост- поговорила с ними о том, как будничный график столкновения со смертью влияет на мозги, сны и убеждения машинистов и их помощников.
Мужчина в синей футболке
Июнь 2022 года, пара километров от станции Уткино в Ярославской области. Перегон здесь — два железнодорожных пути, с обеих сторон лесопосадки. На этих рельсах часто можно встретить людей: многие возвращаются с работы домой по шпалам — село расположено между двумя станциями, получается самый короткий путь. 17 июня на небе не было ни облака, по путям шел мужчина среднего роста с пакетом в руках, уже не молодой, полноватый, с залысинами, в синих джинсах и синей футболке. На соседнем пути грохотал проезжающий мимо состав, и прямо за спиной мужчины тоже отчаянно свистел грузовой поезд. Он выехал из-за поворота (или, как говорят сами железнодорожники, «из кривой») на скорости около 80 километров в час.
Сергей*, 37-летний помощник машиниста, который сидел в кабине локомотива, несущегося прямо на мужчину в синей футболке, твердил про себя: «Обернись! Отойди! Отпрыгни!» А еще: «Затормози-затормози-затормози!» Экстренное торможение уже применили, но тормозной путь у такого состава не меньше километра. Человек в синей футболке не обращал внимания на поезд, для него грохот и гудки за спиной слились с шумом от состава на соседнем пути.
«Конечно, там в голове много чего проносится. Ругаешься про себя нехорошими словами и как бы замираешь в последний момент. Происходит все за секунду вообще, просто не замечаешь этого времени», — вспоминает Сергей.
В последнюю секунду мужчина в синей футболке обернулся в пол-оборота, и Сергей успел заметить ужас на его лице. Мужчина попытался отпрыгнуть, но было уже поздно. Именно этот кадр — за секунду до — чаще всего встает перед глазами у Сергея, когда он думает о том случае.
Сергей из семьи железнодорожников. Отец был машинистом, мать сказала: «Иди по его стопам». Сергей знал, что за десятилетия работы отец сбил 7 или 8 человек, среди его коллег тоже «каждый пятый кого-то сшибал: кто — одного, кто — десятерых». До этого случая он видел сбитых людей четыре раза: «Бывало так, что одна грудная клетка только остается, либо автосцепкой голову сшибают целиком, то есть тело целое, а головы как таковой и нет». Сам Сергей еще ни разу не оказывался участником трагедии до этого момента, хотя отработал помощником машиниста уже больше девяти лет.
Когда поезд остановился, именно Сергей, как помощник машиниста, должен подойти к телу, сфотографировать его для отчета. Мужчина лежал на животе, с одной ноги слетел черный кроссовок.
«Он был опознаваем, голова была пробита. Помню все в мельчайших подробностях, где какие синяки, где что рассечено», — рассказывает и несколько раз повторяет: «Повезло, что тело целое было». Нередки случаи, когда человека приходится буквально собирать по кускам после столкновения с поездом — все железнодорожники об этом прекрасно знают.
«Он, скорее всего, возвращался с ночной смены. Немножко выпивший, как мы поняли. У него там в пакете был какой-то алкоголь типа бутылки водки, потому что мы когда сшибли его, бутылка разбилась, и был запах».
«Немножечко трясет»
После того, как закончил фотографировать, машинист передает информацию дежурному по станции, и поезд едет дальше.
«Тебя немножечко трясет, ты сам в шоке. Честно говоря, работать в таком состоянии тяжеловато, но ничего не поделаешь», — описывает Сергей. Машинист, с которым он ехал в тот день, тоже впервые сбил человека. Приехав в депо, Сергей написал объяснительные, поговорил с сотрудником транспортной полиции, и его отправили в кабинет релаксации: «Включаешь массажное кресло, смотришь в аквариум на телевизоре на большом. Вот так сидишь полчаса, релаксируешь». Потом разговор с психологом: «Спрашивают: “Нормально себя чувствуете? Как вы, что вы?” Такие вот вопросы нелепые».
После этого он немного выпил вместе с машинистом и ушел домой.
По закону машинистам положены выходные после наезда, и следующие три дня Сергей «просто просидел дома с отвратительным настроением и слабым желанием идти на работу». Но мысли уволиться не было — Сергей точно знал, что в конце выходных он снова поедет в депо.
«Потом недели две-три я ездил, и всегда этот случай перед глазами. Ты ждешь какого-то подвоха, все время на стреме дополнительном. И так всегда работаешь сосредоточенно, а тут еще дополнительный стресс. Настроение паршивое, появляется апатия, ничего не хочется. Начинаешь думать о семье того человека, которого сбил: что у него, возможно, были мама, папа, может, жена или дети. Все меняется в одну секунду — человека не стало, и ты в этом невольно поучаствовал».
«Никогда ничего не просил»
— Народу не хватает, работать надо. Сможешь выйти?
— Ну, смогу, — описывает Дмитрий, бывший машинист из Петербурга, обычные разговоры, которые происходят в депо после смертельных случаев. На самом деле, правом на три дня выходных большинство никогда не пользуется.
35-летний Максим Брюхань с ним согласен. Он помощник машиниста из Коми, живет в маленьком городе Микунь, это 100 километров от Сыктывкара, и работает на железной дороге уже 15 лет. О выборе профессии говорит просто: «У нас в городе либо “Газпром”, либо нефтянка, либо железная дорога. Чтобы устроиться в “Газпром” и нефтянку, нужно кого-то знать».
Один раз за все время работы Максим сбил человека и отправился в следующую поездку уже через 20 часов. Все машинисты в разговоре с журналом Пост- заявляют: они и на старте понимали, что их работа подразумевает столкновение со смертью.
«Когда я пришел в депо, начальник наш, Андрей Владимирович, тогда сказал: «Ребята, вы должны понять — это будет ваша работа». Ну что ж, мы пришли работать, значит будем работать», — вспоминает Дмитрий из Петербурга.
Его коллега, тоже петербуржец, 61-летний Алексей, машинист на пенсии говорит: «Если человек, например, идет работать в полицию, априори предполагается, что он будет работать с трупами — так же и у нас».
Алексей проработал на железной дороге 40 лет — пять лет помощником, остальные — машинистом.
«Это был сознательный выбор, хотя у меня никого в роду железнодорожников, все были печатники. Но они не были против, когда я еще до школы сказал, что хочу стать машинистом, все таскал их смотреть на поезда, паровозы. У меня детство прошло под Петербургом, тогда это был Ленинград, на Варшавском направлении железной дороги. Мне просто нравились поезда», — рассказывает он, как пришел в профессию.
«Сначала сбей, потом тормози»
По данным РЖД, за 2024 год на железной дороге погибли 1180 человек, еще около 500 пострадали, но выжили. Среди этих людей те, кто просто переходил пути в наушниках и не смотрел по сторонам, или был сильно пьян, или сознательно хотел покончить с собой.
В РЖД работают 118 тысяч машинистов. У тех, кто давно в профессии, счет трагических инцидентов может идти на десятки. Особенно часто это происходит с теми, кто работает в пригороде мегаполисов или в приморской зоне.
Кроме того, практически каждый машинист может вспомнить десятки случаев, когда люди уходили с путей, услышав поезд — иногда в последний момент. Машинисты не применяют экстренное торможение мгновенно, увидев человека где-то вдалеке, — сначала они должны посигналить и убедиться, что пешеход не реагирует.
«Если мы остановимся под зеленый сигнал светофора, а человек просто уйдет — это тысяча объяснений», — описывает Сергей. Об этом же говорят и другие машинисты. Так, Дмитрий, бывший машинист из Петербурга, вспоминает, что в нулевых, когда он работал, действовало негласное правило: «Сначала сбей, потом тормози».
«Потому что очень много людей, которые просто хотят тебя проверить, поиграться с большой штукой, которая весит 1240 тонн, и отпрыгнуть в последний момент. Поэтому сначала гудок, потом удар, потом торможение». Максим из Коми говорит, что особенно страшно, когда «поиграться» хотят дети:
«Балуются, встанут перед поездом, держатся за руки. И так до самого последнего момента — остается метров 200, и отбегает». Даже если экстренное торможение было применено очень быстро, чаще всего этого оказывается недостаточно. Особенно когда речь идет о скоростных поездах, объясняет машинист на пенсии Алексей — он несколько десятилетий водил экспрессы между Петербургом и Москвой:
«Поймите, это только в фильмах показывают, что машинист применил экстренное торможение, и сразу же все заскрипело, колеса юзом пошли (юзом — то есть волоком, не вращаясь. — Прим. Пост-). Дело в том, что секунду-две вообще ничего не происходит. Пока волна пройдет по всем вагонам, пока у всех у них сработают тормоза (а если это еще и зима!), пока колодки прижмутся — и только тогда появляется тормозной эффект».
Раньше, рассказывает Алексей, было разрешено в принципе не применять экстренное торможение, если поезд едет со скоростью выше 140 км/ч. Нужно было сообщить дежурному по станции и следовать дальше без остановки, потому что только для того, чтобы дойти до тела, потребуется минут 20 или больше — это сломает график другим поездам.
«Потом пришли прокурорские мальчики в пиджачках, очень шустрые, сказали: “Ребята, а почему вы не применяете торможение?” А зачем? Ну, им неважно. Главное, что надо применить».
Алексей говорит, что если люди видят поезд, но все равно перебегают пути — гудеть бесполезно: человек осознает опасность, просто сознательно ею пренебрегает. «Тут уже важно только, насколько быстро он бежит. Но если он тебя не видит, вот тут уже просто тифонишь, причем не постоянный сигнал даешь, а прерывистый. Слух человека лучше воспринимает череду сигналов, а не монотонный звук. И многих это спасло, я сам лично наблюдал, как многие начинают реагировать именно на прерывистый сигнал», — говорит Алексей.
«На следующий день как ни в чем не бывало»
Однажды Максиму из Коми пришлось вытаскивать из-под поезда еще живую женщину. За все время Максим сбил человека один раз — это было лет десять назад, он тогда работал помощником машиниста.
«Женщина просто, ну, как броневик вышла на пути и пошла в сторону населенного пункта, спиной к нам. Там по обе стороны начинаются промзоны, какие-то базы, магазины оптовые, по другой стороне — гаражные кооперативы. А далее, через метров сто, уже жилой район, там двухэтажные бараки старые, полуразрушенные, полуживые. Это был хозяйственный поезд, скорость маленькая, километров 45. Ей автосцепка в спину как шандарахнула. Удар был хороший, звук аж отдавался в кабину. Локомотив у нас двухсекционный был, это примерно 25 метров секция. Под середину второй секции она залезла».
Когда он подошел к женщине, она была еще жива, пыталась встать, стонала. Нога была отрезана. Максим говорит, что было видно, что женщина злоупотребляла алкоголем: «Отекшая, лицо все морщинистое». Он не сразу понял, как вытащить ее из-под поезда: «Я машинисту показал, чтобы он немножко взад отъехал. Тогда она оказалась между секциями, там места много, мы ее как-то достали. Как-то за куртку, за то, что под руку попадется».
Это случилось рядом с железнодорожным переездом, поэтому скорая доехала быстро. Только вечером Максим прочитал в новостях, что она умерла.
«Первый день был стресс, неприятно было на душе. Был осадок, но, в целом, на следующий день как ни в чем не бывало».
«Противно — блюешь»
Дмитрий, 45-летний бывший машинист из Петербурга, успел отработать несколько месяцев, прежде чем локомотив, которым он управлял, сбил пьяного мужчину.
«Станция Любань. Первый главный путь. Знаете, раньше ларьки с алкоголем в маленьких поселках находились в районе железнодорожной полосы, и вот люди выпьют и абсолютно неадекватные туда идут. Проезжаем переезд, даем длинный гудок. Видим мужчину. Ему абсолютно, собственно говоря, наплевать, что на него движется большой прожектор со скоростью 120 км в час. Собственно говоря, экстренное торможение, которое ни к чему не приводит, потому что это пассажирский поезд массой 1240 тонн. Человек попадает прямо в середину. Ну, мозги навыворот, что еще там можно рассказать».
От вида изуродованного тела его сразу вырвало. Дмитрий говорит, что почувствовал только злость: «Злость, что мне приходится этим заниматься, злость, что это на мне висит как-никак».
«Вот честно признаться, никаких эмоций там. Противно? Блюешь», — говорит он. Потом уточняет: «Эмоции возникают, но они потом утихают сразу же. Практически 5–10 минут, и сердце перестает сильно биться. В Питере есть направление на Бабаево и далее на Архангельск. Там я второй раз сбил человека. Очень маленькая скорость на самом деле была, 50 километров в час. И я его начинаю вытаскивать, а у него одна половина тела отделилась от другой, разрезана колесной парой, да. Я начинаю вытаскивать, и там кишки, — Дмитрий помнит непривычное ощущение сильнейшего запаха алкоголя, «как не может пахнуть от человека», — Понимаете, да? Тела-то, собственно говоря… Я никогда не думал, что от внутренних органов так пахнет. После чего я, кстати, прекратил употреблять», — говорит Дмитрий, но потом поправляет: просто так совпало, жене не нравилось.
Дмитрий считает, что машинисты пьют, но не заливают горе: «Нет там ни у кого горя, понимаете? Если только у каких-то истериков, людей с неустоявшейся психикой. Ну, это неприятно, но это твоя работа. Просто повод выпить».
Затем он вспоминает, как на Витебском направлении бабушка с тележкой переходила пути в проливной дождь — это один из случаев, когда жертвой оказался не пьяный человек: «Видимо, бабушка привыкла, что по этому направлению всегда останавливаются электрички на платформах. К сожалению, наш поезд не останавливался. Это был, я помню, День железнодорожника как раз. Я был в ослепительно белой рубашке, полностью по форме. Но я уже был машинистом, то есть меня это не касалось, помощник осматривал тело. Мы очень далеко улетели, километра за два, наверное», — вспоминает он.
Это был предпоследний раз, когда он сбил человека.
«А последний был, когда мы ехали из Москвы в Питер. Там мужчина, видимо, не в адеквате был. Там низенькие такие платформы, с них надо в поезд по лесенке подниматься. И он сидел, просто поставил ноги на пути, обхватил голову руками. Короче, голову мы не нашли».
«Зачем они побежали?»
Алексей до сих пор хорошо помнит первый случай, когда он сбил человека, хотя это случилось несколько десятков лет назад. Тогда он был еще помощником, его поставили на смену 31 декабря 1987 года, он вел «Аврору» из Петербурга в Москву. Алексей ехал в скверном настроении, злился, что домой он попадет только 1 января и не сможет отметить Новый год с друзьями: «И за пять часов до Нового года в Высшем Волочке мы сбили человека».
Рядом с путями было пятеро мужчин. Может, шли вместе отмечать Новый год, или просто расходились по домам после работы. Двое успели перейти пути и ждали остальных. Двое остановились, пропуская поезд. Один мужчина перебегал пути.
«И вот просто удар — и все. Знаете, какая трагедия. Кому-то праздник, а кому-то горе. И нам это уже не праздник. Мало того, что мы на работе в Новый год, так еще и вот такой случай, после которого надо потом отписываться. И плюс еще ты осознаешь, что теперь у кого-то будет горе в доме. И ты ничего не мог сделать, потому что скорость была 155».
Алексей говорит, что в последние секунды перед наездом «уже никаких мыслей нет, только “Успеет — не успеет”».
Всего у Алексея было 27 наездов за 40 лет. Из них 25 — со смертельным исходом. Еще двое были живы, когда поезд уезжал («просто так на перегоне ты его не бросишь, но если сбиваешь на станции, прибегают работники») — больше Алексей о них ничего не знает: «Если ты будешь этим интересоваться, у тебя не будет ни нервов, ни жизни». При этом в 15–17 случаях Алексей не видел тела — тогда еще действовал приказ не останавливаться на скорости выше 140.
Самый тяжелый случай за всю карьеру Алексея случился в подмосковном Зеленограде. Он рассказывает об этом со сложной смесью досады, злости и печали. Вечером, на станции Крюково, совсем рядом с Москвой. Время года не помнит, но люди были в куртках. Мужчина и женщина лет 25–30 бежали вдоль платформы по путям, пытались успеть на электричку. Для этого им нужно было бы взобраться на платформу с другой стороны: «Ну как же, электричка уйдет, а следующую сколько ждать, понимаете?!» — сердится Алексей.
Как и зачем они там оказались, не очень понятно — на Крюково все платформы соединяются подземным переходом еще с 60‑х: «Может, ошиблись платформой, а их электричка на Москву с другой стороны ехала, пытались сократить путь», — предполагает Алексей и несколько раз повторяет: «Это вообще ужас. Зачем они побежали?»
«И когда они нас услышали, почему-то не кинулись вправо, а к платформе прижались. А нельзя этого было делать, под этой платформой было место. Вот им бы сообразить — нырнуть бы под эту платформу, и они бы были живы. А они почему-то прижались в полный рост. Ну, их подножками и перерубило. Жалко людей молодых, у которых есть куча родственников, друзей. И главное, не подсказать же им ничего! Очень страшно, конечно. Страшно, что ты не можешь больше ничего сделать. Хоть выбегай вперед и кричи. Ну это, конечно, сумасшествие».
«Помахала нам и положила голову на рельсы»
Единственные люди, которых Алексею не жалко — это самоубийцы: «Я считаю, что церковь правильно не хоронит их на кладбище, потому что это люди, которые думают только о себе», — за годы работы у него был только один такой случай: «Станция Шувалово, скорость 70. Вдруг человек вышел из-за опоры, ████████, руки раскинул — все. Ему плохо, он пошел — и все, ему хорошо. А нам? Он о нас-то думал, нет?»
Алексей вспоминает историю, которая произошла под Петербургом — тогда 14-летний школьник ████████████████, а в кармане у него нашли записку: «Не могу больше терпеть издевательств классной руководительницы». Тогда в газетах обсуждали, что учительница якобы довела мальчика: «Все писали, как парня жалко, какая учительница плохая. А хоть бы один журналист написал, каково было бригаде электрички, когда она видит, что сейчас лишит парня жизни, а ничего сделать не может? Ни один не написал».
В группах машинистов тоже часто можно встретить мнение, что после наезда на самоубийц «эмоционально не так тяжело». Но вот Дмитрий, наоборот, признается, что сильнее всего ему было жалко девушку-самоубийцу: «Колпино, первый главный путь, скорость 80 км в час. Идет девочка, ну, не подросток — женщина молодая, машет нам рукой, мы ей ту-у-уу — тоже вроде как помахали. И тут она ████████████».
Было лето, начинало темнеть. До того, как все произошло, ему и в голову не пришло, что он видит самоубийцу. «Просто по обочине идет девочка, два метра от железнодорожного полотна, там тропа, там люди идут». Он говорит, что она «стоит перед глазами». Дмитрий все еще помнит, как она была одета: юбка, черный жакет. «Даже с 50 метров видно, что, в принципе, девушка такая приятная, красивая», — вспоминает он.
Дмитрий говорит, что ██████ девушка ████ на секунду позже, они бы этого даже не заметили — локомотив высокий, из-за этого ближайшие несколько метров попадают в слепую зону. Он даже не помнит, какой это был смертельный случай по счету: «Потому что все затмевается, ты же не загибаешь пальцы».
«Раньше машинист всегда был не виноват»
Раньше работать после наезда на человека было проще. Так, Дмитрий вспоминает о работе в нулевые: «Тогда было полусоветское время, нас тогда не трогали, нас ограждали от этого всего, машинист всегда был невиноват». Сейчас же «начинают копать».
«“А что вы сделали для того, чтобы не наехать?”, “А когда вы применили экстренное торможение?” Они считают там каждый, знаете, метр, понимаете? Вот это страшно. Начинают выискивать: “А вы что сделали, чтобы предотвратить наезд?”. Я понимаю, когда сбивают работника железной дороги, который имел право там находиться. Но если ты посторонний человек и попадаешь под поезд, то ты виноват — в любом случае виноват! Тебе нечего там делать. Вот об этом многие наши прокурорские работнички забывают», — считает Алексей.
Максим, помощник машиниста из Коми, замечает, что самое лучшее — «когда человек в состоянии алкоголя и опьянения», потому что это значит, что от машинистов «сразу отстанут».
Сергей из Ярославля, сбивший человека в синей футболке недалеко от станции Уткино, вспоминает, как сам относительно недавно проходил проверку — следователи подтвердили, что локомотивная бригада все сделала правильно: «Расшифровывают ленты (все данные записываются в блок регистрации. — Прим. Пост-), фиксируют, когда был подан сигнал, какой был тормозной путь, на каком километре произошел инцидент, где именно находился человек. Все это — сухая математика».
Было, впрочем, и несколько случаев, когда родственники добивались возбуждения уголовных дел против машинистов:
«У нас около Жихарево дети буквально выскочили прямо под поезд. Всех троих насмерть. Каково было машинисту? А машинисту было таково, что его настолько затравили — один из этих детей был ребенок какого-то местного председателя. После этого он машинистом работать уже не мог, ушел на пенсию помощником, хотя он ни в чем не виноват», — говорит Алексей. Дмитрий же помнит, что однажды в его депо звонили родственники человека, которого он сбил, пытались выяснить имя машиниста: «Может быть, отомстить хотели. Человек, убитый горем, может ничего не понимать. Его близкий погиб, значит в этом кто-то виноват».
«Баранья тропа»
Чаще всего у машинистов один ответ на вопрос «Кто виноват» — сам погибший. Но иногда часть вины, по их мнению, с ним должны разделить местные власти, которые не задались вопросом, как обеспечить безопасную инфраструктуру.
«Был участок, там с одной стороны автобусное кольцо, и с другой стороны автобусное кольцо. Люди с одного автобуса на другой просто переходят. Мы называли это бараньей тропой, местные называли это тропой смерти. Там очень много народу погибло. А потом местные власти просто забор поставили и сделали подземный пешеходный переход. И все прекратилось, понимаете?»
Об этом же говорит и Максим из Коми: «У нас в Эжвинском районе Сыктывкара регулярно сбивают людей. Там недавно реконструкцию сделали перехода, и сделали неправильно — по прямой. А нужно было змейкой, чтобы человек в наушниках, пока шел по змейке, в обе стороны посмотрел, что поездов нет. Просто продешевили».
Есть и еще одна причина смертей на железной дороге. Алексей говорит, что количество смертей на путях растет, когда увеличивается разрешенная скорость поездов на участке: люди рассчитывают время, исходя из прежнего опыта, и там, где раньше удавалось перебежать в последний момент, теперь случается трагедия.
«К примеру, в сторону Выборга, мы ездили 140, а потом нам резко дали скорость 160 — и пошло моментальное увеличение смертей».
Алексей говорит, что люди в целом не понимают, с какой скоростью летит поезд: «Они видят, он где-то далеко. А что такое 200 км/ч? Я вам объясню, что такое 200 км/ч. За секунду 55 метров, понимаете? 400 метров — это 8 секунд, и все», — говорит он.
«Психика отгораживается»
— Че там, нормально все?
— Нормально. Ноги отрезало полностью, истек кровью, лежит.
— А ноги забрал с путей?
— Так там поезд стоит, куда я полезу-то?
— Ну понятно, сейчас передам, пусть следующий поезд остановится, ноги кинет к телу.
Так Дмитрий передает типичные диалоги локомотивной бригады, которые обычно происходили после наезда: «Вот и все. Там такой язык, на самом деле. Может, это неправильно. Я согласен, это неправильно, но так психика отгораживается от этого дела», — говорит Дмитрий.
Многие машинисты сознательно или не очень расчеловечивают погибших — они не воспринимают их как чьих-то родителей или детей, друзей или любовников, для локомотивной бригады это помеха, которую нужно «убрать из габарита».
«Основная работа машиниста, на самом деле — убрать человека с пути, чтобы следующий поезд не наехал на него, и еще один машинист не подумал бы, что сам сбил. Поэтому убираешь его — называется “убрать из габарита”. Вот и все. Как вам сказать? Вы вот курочку в кулинарии покупаете? Она же мертвая. Ну вот приблизительно такие ощущения, — говорит Дмитрий. — Это просто мясорубка. Дело в том, что при ударе, при большом ударе, человека разувает, раздевает, одежда полностью рвется. Может разматывать человека на 20–30 метров. На любой работе будут неприятные моменты, только у бухгалтера это будет связано с отчетом, а у машиниста — с этим фаршем».
Экс-машинист Алексей, который, как и Дмитрий, работал на скоростных участках, говорит: «При таких скоростях, извините за откровенность, если ты человека ударил по касательной, то это мешок с костями, а если ты его фронтально ударил, то это, ну, конструктор “Собери сам”».
В тематических сообществах часто называют погибших идиотами, упоминают естественный отбор и премию Дарвина: «Они дистанцируются от этого таким способом, — объясняет машинист на пенсии Алексей. — Если мы будем очень переживать по каждому поводу, работать будет некому».
«Это тоже все наше сердце»
Алексей вышел на пенсию полтора года назад: «Я вам говорю, я не рекордсмен. У нас машинисты и поболее сбивали. И они этим не гордились. Наоборот. Потому что у нас все болезни, которые мы получаем на нашей работе, все вот эти хронические особенности — это от нервов. А нервы — это не только работа в ночь, рваный график, это еще и такие случаи. Это тоже все наше сердце. Посмотрите, у нас многие машинисты на пенсии не живут. Мы уже двоих или троих похоронили людей, которые со мной одновременно уходили. Вы думаете, это от чего?»
Он сравнивает эту работу со службой в армии: «Ты вспоминаешь не то, как там тяжело, не караулы, марш-броски, а самое светлое остается на голове. Вот так и о работе на железной дороге». Затем сразу же перебивает сам себя: «Хотя все равно это все дело вспоминаешь. Все равно вспоминаешь».
«Честно говоря, я не припоминаю, чтобы кто-то сильно расстраивался, загонялся, что вот, я человека убил», — говорит помощник машиниста Максим.
Дмитрий тоже говорит, что не применяет сознательных усилий, чтобы не думать о сбитых людях: «Просто где-то в глубине души у тебя что-то выключается, чтобы тебя оградить от этого». Так же это происходит, он уверен, и у большинства других машинистов: «Я знаю людей, которые прям рыдали и все такое прочее, но это где-то приблизительно 0,5%».
Возможно, это так, потому что те, для кого каждый наезд на человека — трагедия, они просто не остаются на этой работе. Так, машинист на пенсии Алексей говорит, что «молодежь инфантильная пошла» — многие помощники увольняются после первого же наезда.
«Первый наезд – и все: “Я не настолько люблю эту работу, не настолько она оплачиваемая, чтобы я так это все терпел”. Или даже говорит: “Я не пойду смотреть [на тело сбитого]”. Хотя он обязан пойти и смотреть, что с этим человеком, нужна ли ему помощь, какая помощь, как ее организовать».
Алексей уверяет, что прыгуны и просто погибшие никогда не портили ему сон: «Но бесследно для нас это не проходит. Каждый наезд, особенно смертельный наезд на человека, для нас, машинистов, это рубчик на сердце. Мы его не замечаем, и никто его не замечает. А это потом выплывает в медкомиссии, выплывает, когда мы уже выходим на пенсию. Мы инфарктники все».
Дмитрий говорит, что образы сбитых людей никогда к нему не возвращаются: «Нет. Абсолютно. Абсолютно вообще. Совершенно спокойно спишь дальше и все. Никто мне не снился никогда. Чувства вины у меня, в принципе, не было никогда. Что делать? Такая работа. Не я же их сбивал. (…) Мне не жалко алкоголиков, которые не осознают, что они делают, где они находятся. Если я их буду жалеть, мне будет хреново. (…) Не я им вливал водку, не я их доводил до того, чтобы положить голову на рельсы. Если вы хотите бухать у ларька, ну, бухайте у ларька, но будут какие-то последствия. Мне, если честно признаться, на них абсолютно все равно. Может быть, это неправильное ощущение, но моя психика меня так огораживает именно».
Сейчас Дмитрий работает в метро и говорит, что там «машинисты все малохольные»: наезды на людей там случаются значительно реже, поэтому «для них это стресс, они сразу уходят на больничный».
К концу интервью, уже успев вспомнить и бабушку с тележкой, погибшую рядом со станцией на Витебском направлении, и молоденькую самоубийцу, и человека, который так сильно задумался, что потерял голову — Дмитрий как будто бы окончательно ожесточился:
«Абсолютно наплевать на них, абсолютно наплевать. Я вам могу сказать, на последний раз, седьмой, я ходил с яблочком. И я его съел, это яблочко. Ну, если честно, простите меня за выражение, я вспоминаю это как прикол какой-то. Как какую-то там забавную историю. Но больше я этого не хочу. Спасибо большое, мне хватило. Да я никогда этого не хотел».
Мария Семенова
Подпишитесь на канал журнала Пост-, мы выясняем продолжения историй.
* Отмеченные имена героев текста изменены по их просьбе