Кто придумал русский хардбас?

Помните забавные танцы под эту песню гопников в адиках? В 2010‑м Валь Толетов и Павел Жуков записали композицию «Наш гимн» и видео «Хардбас — школа колбасы». Трек моментально породил множество фанатских флешмобов и мемов по всему миру. 

Репортер Анастасия Овчарова специально для журнала Пост- поговорила с фронтменом группы Hard Bass School Валем Толетовым — об обелении образа гопника, об иске к Little Big, которых он обвинял в плагиате, о белых списках в музыке, и почему власти до сих пор не используют хардбас для пропаганды.

«Это был трушный самопал»

– С чего вы начинали ваш путь в музыке?

Еще в школе я вел дискотеки, и мне всегда хотелось попробовать написать что-​то самому. Я начал разбираться в программах, делал первые поделки — криво-​косо, но кому-​то нравилось. Потом работал клубным диджеем, играл танцевальную музыку. Писал пампинг (поджанр электронной музыки, позднее трансформировавшийся в хардбас. – Прим. Пост-), но в клубах, где я работал, такое никто не понимал.

– А с Павлом Жуковым когда познакомился (второй участник группы Hard Bass School. – Прим. Пост-)?

В 2010‑х был такой сайт RealMusic — одно из немногих мест, куда можно было выложить свое творчество. Павел выкладывал музыку в том стиле, в котором я тоже пытался делать: пампинг-​хаус — легкая версия того, из чего потом эволюционировал хардбас. Мы обменялись комментариями, списались, начали общаться, ездили на тематические пампинг-​тусовки: он — в Москву, я — в Питер. Так и подружились.

У нас был похожий взгляд на вещи в музыке, у обоих был опыт бутлегерства — нелегального ремиксинга чужого контента, производства треша. 

– Вы сразу решили объединиться и записать тот самый трек?

От знакомства до создания группы прошло несколько лет. Нам казалось очень смешным то, что происходит в движении пампинг-​хауса. Мы ходили на тусовки, танцевали, пародируя неадекватных ребят. 

И в какой-​то момент мы просто решили пошутить, сделать «грязью по грязи» — поиздеваться над тем, что нам не нравилось. Я предложил ему записать трек. В итоге в этом увязли.

Когда мы поняли, что трек получил нереальный успех, решили объединиться в группу.

– То есть Hard Bass School появилась уже после выхода трека?

Одновременно, где-​то в 2010 году. Просто надо было упаковать это в единый продукт. Изначально мыслей о группе не было — мы хотели выложить как фит между сольными проектами, но я говорю Павлу: «Ну, это совсем не то, что мы с тобой делали ранее, давай так и назовем “Школа танцев хардбаса”». 

– А остальные, когда в группу пришли?

Все, что касается музыки, всегда делали только мы вдвоем с Павлом. Остальные ребята — наша компания, с которой мы веселились. Потом компания распалась. Но музыка — только мы вдвоем.

– Вы ожидали, что трек станет настолько популярным?

Никто не может предсказать, что станет популярным. Закинул удочку и ждешь, когда клюнет. Популярность у российской аудитории казалась нереальной, а узнаваемость за границей — недостижимым верхом. Но так получилось. 

– У тебя есть объяснение этому?

Сначала мы сняли ролик под чужой трек (под «Мортал Комбат» — хардбас ремикс. – Прим. Пост-), где просто танцевали. Выложили в ВК — тогда это была главная площадка, про YouTube еще никто не знал. Люди начали репостить — мы поняли, что людям это нравится.

А тут как раз подоспел наш трек «Раз, раз, раз — это хардбас», и мы решили снять видео под него. Потом люди начали снимать сами — сначала по два-​три человека, какие-​то девчонки танцевали. 

В Ростове ребята сняли ролик в ТЦ — собралось человек пятьдесят, приехала полиция. Видео получилось веселым. Это дало старт челленджу. Люди пытались собрать еще больше народу, повторяли по разным городам, все это распространялось в геометрической прогрессии. Сейчас в тиктоке вертикальные видео, а тогда это был трушный горизонтальный самопал. 

– Почему же это так выстрелило?

Еще до эпохи интернета были танцевальные челленджи — макарена, ламбада. А хардбас был первым танцевальным челленджем в интернете, настоящим, из народа. Людям понравилось. Уже потом за ним последовали Harlem Shake, Little Big Skibidi. 

– Вы живете в Москве, Павел — в Санкт-​Петербурге. Как происходит процесс написания музыки?

Иногда работаем при встрече. Но таких треков за все время штуки четыре написано. В основном работаем удаленно: в мессенджере идет переписка, отправляем друг другу демки, если нравятся — допиливаем. 

Паша сейчас в основном пишет биты. Я пишу текст и везде звучит мой голос. 

– Сложно создавать музыку удаленно?

Сейчас это уже обычная практика — все так работают. Разные артисты делают между собой коллаборации, сидя по разным континентам. В наше время этим никого не удивишь. 

– Можно ли сказать, что вы с Павлом друзья? Или просто партнеры?

Я в слово «друг», наверное, слишком много вкладываю. Считаю, что друзей у меня нет. 

– Почему?

С годами понимаешь, что дружбы нет, есть какое-​то взаимовыгодное сотрудничество, а у большинства это — собутыльничество. Рано или поздно собутыльничество надоедает, такие друзья отваливаются. 

С некоторыми людьми я вижусь раз в полгода — их я отношу к хорошим товарищам, с которыми просто приятно провести время. 

– Кто тогда хороший друг, по-вашему?

Человек, с которым у тебя общие интересы, какая-​то общая цель. Чтобы была взаимопомощь, чтобы было интересно и весело друг с другом. Ну, значит, да, Павел — мой единственный друг, получается.

«Несколько лет нас никуда не звали» 

– Насколько образ гопника был для вас органичен?

Максимально неорганичен. Я был эмопринцем с челкой, и гоп-​тема для меня была абсолютно чужой. Откровенно скажу, я ее недолюбливал. Со временем я пересмотрел свои взгляды, понял, что в этом есть свой шарм. 

– В ваших треках явная антипропаганда наркотиков и алкоголя, пропаганда здорового образа жизни. Насколько это соотносилось с реальностью? 

Это была ирония над ними (фанатами. – Прим. Пост-). Мы хотели поиздеваться, уколоть. В десятые годы клубная культура России переживала наркотический бум. Нам это не нравилось, но поле для юмора было огромное. Но мало кто это понимал, и кто-​то действительно начал вести здоровый образ жизни по призывам из песен — так мы кого-​то направили на верный путь.

– Рейв-​тусовка, басы, все танцуют… под треки против алкоголя и наркотиков. Какой-​то сюр…

Да. Но в какой ситуации мы оказались сейчас? Получается, мы опередили время. Это весело, когда на вечеринке, куда люди пришли нетрезвые, кто-​то начинает толкать тему про здоровый образ жизни.

– Куда вас звали выступать? Что это были за клубы?

В 2010‑е клубная среда была еще не так развита, и все предложения, которые к нам поступали, были ерундой.

Странно, но первые наши гастроли были европейские. Мы один раз только выступили в Питере и полетели за границу — в Испанию. 

– А на частные мероприятия вас приглашали?

Приглашали, но до дела это никогда не доходило. Писали, интересовались и исчезали. 

Потом несколько лет вообще никуда не звали. 

– У вас из-​за этого была пауза в творчестве?

В том числе. Не было отдачи от слушателя. Хайповая тема живет года три, российский слушатель наигрался. Интерес пропал — мы пропали. И только примерно с 2017-​го все завертелось одновременно и в России, и в Европе — тогда мы и вернулись.

– Вас никуда не звали выступать за это время? Чем вы занимались?

Я работал в IT, системным администратором, несколько лет ничего не получая от музыки. В какой-​то момент роялти от стриминга стали приносить сильно больше, а я продолжал ходить на работу, не понимая зачем.

– Считалось, что у этого жанра много ультраправых фанатов, их еще называли хардбас-​наци… Это правда?

В то время ситуация в стране была такая, что правое движение было модным среди молодежи. Тогда все были наци, в том числе околофутбольный рэпчик. Ничего не портит музыку так, как ее фанаты, но если она полюбилась этим людям, что я могу поделать? 

Сейчас это движение утратило актуальность, его идеологи либо на том свете, либо в тюрьме.

– Подходили ли к вам сами националисты, отождествляли вас со своим движением?

Нет, такого не было никогда. Более того, в какой-​то момент они стали делать нам много грязи. Писали в комментариях: «Все делаете не так, музыка плохая, вы скатились, вот у нас есть своя группа, мы тоже делаем хардбас, поэтому ну вас нахрен, вы не трушные».

– Вы были создателями танцевального хардбас-​флешмоба. Вы сами придумали движения танца?

Нет, все эти движения были скопированы с клубной среды, которая царила в Санкт-​Петербурге. Если в оригинале рассматривать этот танец, он выглядит прикольно и энергично, уже потом он переродился в народные конвульсии. 

Я танцевать не умею, поэтому для меня такие движения были самыми подходящими, видимо, и для всех остальных тоже.

Честно сказать, мы ни разу не участвовали в продвижении этих флешмобов. Люди организовывались в чатах, в группах ВК, это жило само по себе.

– Сейчас флешмобы сошли на нет. Может ли в будущем появиться что-​то похожее?

Недавно в Ярославле было нечто подобное, но, скорее, как акт ностальгии. Все хорошо забытое старое может возродиться, стоит только кому-​то показать пример. Сейчас сложнее собираться — ситуация в стране острая, могут воспринять так, что себе дороже.

«Хочется, чтобы творчество было в радость, а не работой наизнос»

– В 2020‑м вы обвинили Little Big в плагиате, даже подавали на них в суд. Чем закончилось это дело?

Это была фейк-​новость. Мой знакомый Матвей Кипнис (привет, Матвей!) работал на телеке и делал по приколу фейк-​ньюс, чтобы показать, как легко вбросить бред в медийку. Суд с Little Big — наше с ним детище. Подача заявления была реальной, чтобы никого не обманывать, но сразу после мы его отозвали. 

Задача была вызвать резонанс в СМИ — мы его вызвали, и он также быстро стух.

– Откуда взялась сумма компенсации в 12 млн, которую вы требовали от Little Big?

Просто из головы. Кто-​то вот увидел эту сумму, у него глаза на лоб налезли, и новость стала более пикантненькая, понимаете? 

– Они повелись на ваш иск? Выходили на вас, чтобы это обсудить?

Нет, они прожженные в этом плане — не давали обратной связи, чтобы за их счет никто не выезжал.

– Чувствовали ли вы зависть или обиду, что в какой-​то момент Little Big стали более популярными, чем вы?

Белая зависть, наверное, да. Но в таких масштабах — нет: это слишком большая ответственность, надо следить за языком, уходить в более попсовое звучание, чтобы быть на хайпе, и чтобы от тебя не отвернулись. Нужно быть готовым пройти этот путь от начала до конца, но приз наверху сомнительный.

– Почему сомнительный?

Слишком большие нагрузки. Хочется золотую середину, чтобы творчество было в радость, а не работой наизнос.

«В глазах иностранцев мы стали российским фольклором»

– Старые фанаты вас часто просят в комментариях вернуть старый звук и стиль… Как балансируете?

Так будет всегда. Вы попробовали конфетку, она вам понравилась, теперь будете хотеть именно ее. Но мы поняли: все наши треки «заходят» со временем (самые популярные треки Hard Bass School –– это NARKOMAN, Narkotik Kal, Nash Gimn, SLAV. В сумме у этих роликов более 25 млн просмотров на YouTube. На неофициальных перезаливах –– более 50 млн. – Прим. Пост-). 

Старый стиль мы тоже иногда делаем, но по приколу — лучше делать новое, глядишь, тоже зайдет. Взять наш YouTube-​канал и клипы — кто мог подумать, что они наберут миллионы просмотров? У одного клипа просмотры подходят уже к 10 миллионам (это видео Hard Bass School – NARKOMAN. – Прим. Пост-).

– Как объяснить огромное количество фанатов в Европе и в США?

Мне кажется, алгоритмы YouTube в какой-​то момент поняли, что людям это интересно, и треки там стали буститься. Плюс Radio Record сняли видео, как танцуют на детской площадке — иностранцам понравилось.

Народ сам растащил наше творчество. В глазах иностранцев это уже стало российским фольклором. Очень много в Instagram* гуляет видео, где иностранцев спрашивают, что они знают о России, и там практически в каждом видео упоминают хардбас и включают наши треки.

– Столько всего есть в России, но в итоге хардбас — новый русский фольклор. Почему?

Не знаю. Может, за это уцепилась иностранная пропаганда и дала буст, потому что изначально этот движ был в какой-​то степени маргинальный. Или людям понравился образ забавного, странненького, агрессивного паренька, смешно одетого. 

Из России мало что идет, а тут готовый стартер-​пак: образ, музыка, танцевальный стиль. Все это растащили на мемы, и в умах иностранцев это стало ассоциироваться с Россией.

– Вам нравится, что у иностранцев складывается образ русского, как гопника в адиках, сидящего на кортах?

Нам не привыкать, что россиян карикатурно показывают, например, в иностранном кино. Хардбас не исключение. Но я уверен, это обелится. Не понимаю, почему наша пропаганда еще не взяла это на вооружение и не сделала с нами коллаб, чтобы это выглядело вау, за чем хотелось бы тянуться, а не просто угарать.

— К вам никогда не приходили с подобными предложениями?

К сожалению, нет. Мы бы не отказались от интересного сотрудничества, если без шизы от дедов, и если предложение будет от тех, кто действительно делает вещи и умеет их продвигать.

Есть задача продвигать русскую культуру за границей, чтобы она вызывала интерес, а не отторжение. Можно сделать стильный, не трешовый хардбас-​клип, такой вот massmarket hardbass, и продвинуть — для государства это пустяковая задача. 

– Как можно обелить образ гопника?

Ну, сделать цивильную версию. К примеру, фотографии поколения моих родителей в меховых шапках, куртках, кожаных перчатках мне казались смешными. Но буквально недавно Джастин Бибер выложил фото в таком же луке — подача иная, и это уже смотрится совсем по-​другому. С этим можно работать.

– Ваше творчество достаточно ироничное. Как вам кажется, насколько иностранцы всю эту иронию считывают?

Многие все понимают, оставляют очень остроумные комментарии. А самые первые треки на русском: иностранцы питаются энергетикой, не вникая в слова. Тут в России никто не думает, что мы хотели сказать, про иностранцев и говорить нечего.

– Насколько образ гопника жизнеспособен? Как будто сейчас пацанов в спортивках и на кортах на улице уже и не встретишь… 

Это классика, которая вечно будет актуальна. Не забывайте, что все циклично: сколько раз это заново всплывет и видоизменится. Подъезды сменились торговыми центрами: сейчас там будут сидеть на кортах и есть бигмаги. Это было, есть и будет.

– Сейчас вы популярнее за границей, чем в России?

Думаю, да.

– Не расстраивает это?

Наоборот, нравится. Наши люди падки на «американскую жвачку». Иностранные комментарии заставляют российских зрителей думать: «О, белому господину нравится, значит, и нам нравится тоже». Для нас это более выгодно, это дает больше уважения в глазах людей. Если кто-​то кринжевал с того, что мы делали ранее, то сейчас, когда иностранцы этим прониклись, он думает: «Может быть, это не такой уж кринж, он как бы с изюминкой». 

– Что иностранцам больше заходит?

Во многом это зависит от того, насколько в стране развито славянское движение, скажем так. Например, Испания вообще ни на кого не похожа, и что там зайдет, одному Богу известно. Это самая странная страна, там могут просто стоять и смотреть — рубятся только на дропах секунд по десять и все. 

Классика тащит везде, весь наш первый альбом. В странах, где есть свое ответвление хардбаса (например, в Польше), музыка звучит по-​другому, и, исходя из того, как звучит их ответвление, мы пытаемся подстроиться, чтобы не шокировать публику.

«Была школа хардбаса, а стала школа ремонта»

– Расскажите про свою семью… 

Как у любого уважающего себя скуфа, у меня есть жена, сын. 

– Им ваше творчество заходит? 

Ребенок еще маленький, но ему что-​то нравится, он говорит: «Папа, включи послушать», а иногда, наоборот: «Выключи». Наверное, в какой-​то момент он меня будет стыдиться, а потом, уверен, перерастет и зауважает.

Что касается жены, у нас уже такой этап, что ей это просто неинтересно — «делает и замечательно». 

– А почему вы думаете, что ребенок будет стыдиться?

Ну, это возраст такой. У вас же тоже был период, когда вы родителей стеснялись?

– Ну, отрицание какое-​то было, да… 

Ну вот, то же самое. Тут будет неважно, что папа делает в целом, его наличие уже будет в какой-​то степени неловким. 

– Если сын захочет связать свою жизнь с музыкой…

Мы с ним уже поем: если ему какая-​то песня нравится, мы ее открываем, срезаем нейронкой голос и записываем туда свою версию слов. Потом с этого хохочем. Это на будущее, чтобы он потом послушал и поумилялся. 

Я за то, чтобы он делал все, что ему будет приносить счастье. Любое начинание я поддержу. 

– Ваша жена иногда появляется в клипах.. Это ее желание вас таким образом поддержать?

Ну, она там мелькает. Она не делает это целенаправленно, просто если в процессе удалось залететь — хорошо. Не удалось — ну и ладно. 

– А как вы познакомились?

Маша в интернете увидела то, что мы делали до хардбаса, ей понравилось, и она написала. Но музыка ее не интересовала, ей просто мальчик из интернета понравился. Мы долго переписывались, поняли, что есть коннект, и решили встретиться. Нам тогда было по 18 лет.

– Популярность повлияла на ваши отношения?

После хардбаса внимание девочек ко мне было очень большое, она с этого злилась. Но ей всегда удавалось выдерживать дистанцию, чтобы не навредить. Мы достаточно хорошо прошли этот этап. 

– Вы общаетесь со своими фанатами?

Иногда пишут, и у некоторых есть прям талант заходить: с ними даже в личной жизни общаемся, но, понятное дело, когда настолько близко к себе подпускаешь, они быстро перестают фанатеть.

– Есть интересная история, связанная с ними?

У меня есть хобби, связанное с ремонтом и дизайном. И вот на одном из объектов ко мне подошел человек и сказал: «Была школа хардбаса, а стала школа ремонта». Меня это впечатлило остроумием и оригинальностью, учитывая, что я был не в образе, и без очков мало кто меня видел. Он сказал, что видел клип, единственный, где мы были без очков — так меня и узнал.

А насчет ремонта… Моя жена занимается свадебным декором, и я ей помогаю. Бывает, что фотозона, на фоне которой стоят молодожены, сделана моими руками.

Я бы даже в этом плане посотрудничал с властью. Я иду по улицам наших городов, и мне не нравится, как выглядят фасады многоэтажек. Я бы с удовольствием привел их в порядок, поучаствовал в разработке проекта, потому что я люблю делать в домах красиво. В коллабе с государством мы бы все хрущевки сделали как с картинки.

«Надеюсь, что нас поместят в белый список»

– Вы часто выступаете на рейвах… Где сейчас их больше: в России или за границей?

После 2022 года все изменилось. Раньше ездили исключительно по Европе, изредка выступали в Москве и в Питере, сейчас, наоборот. Запросы из Испании, Мальты есть, но с визами сложно, когда мы начинаем это обсуждать с организаторами, они теряются. Нас двое — юридически это сложнее.

– В Европе отменяют русскую культуру?

Это правда. У организатора, благодаря которому мы дважды ездили в Голландию, вечеринка называется «Три полоски», и ему палки в колеса вставляли из-​за того, что название на русском. Он, кстати, переезжает в Беларусь из Голландии. 

– У вас отменяли в Европе уже назначенные концерты?

Нет и надеюсь такого никогда не будет. Но с начала войны YouTube похоронил наш канал. 

– Что значит похоронил?

Алгоритмы YouTube ко всему русскому стали плохо настроены. Ну и в целом, ненависть к нам пошла. 

– То есть вы считаете, что алгоритмы YouTube способствуют тому, чтобы ваши ролики не залетали, и не было больше просмотров?

100% это происходит. Я вижу тут исключительно то, что западная пропаганда не хочет продвигать русскую культуру в каком-​либо виде, как будто ее просто нет. 

У меня всегда имелось чутье на то, что нужно аудитории, и с каждым новым видео оно совершенствовалось. Например, у нас всегда очень хорошо заходил анимированный контент: на двух видео уже по несколько миллионов просмотров (речь идет о клипах RASPUTIN и SLAVIC LIVES MATTER. – Прим. Пост-). И вот мы выпускаем клип «Парад натуралов», мы думали, что сейчас разорвем, потому что и тема очень больная для народа, и клип удачный, и сценарий смешной. Мы его выкладываем, а он еле ползет. И так до сих пор и ползет, причем TikTok и перезаливы собрали по несколько миллионов.

– В России рэперы столкнулись с тем, что стриминги чистят треки от мата и названий запрещенных веществ. Вас это коснулось?

У них [у стримингов] нет методички, которой надо следовать. Им просто сказали: «Надо убрать наркотики». Но контекст? Если это контекст за здоровый образ жизни, это тоже надо тереть или нет? Я надеюсь, что нас поместят в белый список, иначе это будет полный бред. Разозлюсь и вообще удалюсь с российского стриминга. Плюс подобная ситуация может заставить людей делать музыку назло, и она будет звучать максимально тупо, что сыграет в минус автору этих запретов. 

Мы заняли выжидательную позицию: наши треки, где уже все почищено, лежат наготове. Но это же работа нейросети: команда идет сверху, а алгоритм решает, что выпиливать, а что нет. Поэтому мы надеемся, что Яндекс пометит, что не нужно нас трогать — это «наши слоны».

– Ваши треки используют в фильмах наших и западных. Как договариваетесь?

На почту поступает запрос, и мы начинаем обговаривать какие-​то детали. Не всегда удается договориться: был запрос на использование музыки от создателей мультфильма «Гриффины». Серия вышла русофобская, и, наверное, к лучшему, что не срослось.

Были запросы от Warner и Amazon. Это все долго и муторно — с треком «Дискотека в гараже» вообще год согласование длилось (песня Hard Bass School и RebMoe «Дискотека в гараже» стала саундтреком к фильму «Главы государств», реж. Ильи Найшуллера, 2025 г. – Прим. Пост-).

– Cколько вам платят за использование?

В американском кинематографе это фиксированная сумма, но по российским меркам очень хорошая (мы долго, но безуспешно пытались выбить из Валя сумму гонораров. – Прим. Пост-). 

– Что чувствуете, когда ваш трек звучит в кино?

Раньше это было прямо вау. В первый раз, когда написали из «Околофутбола» (российский фильм реж. Антона Борматова, 2013 г. – Прим. Пост-), мы даже сначала не поверили. Сейчас это уже стандартная ситуация: прикольно, но той эйфории уже нет.

– Какие у вас гонорары за одно выступление?

Всегда разные. Если нам просто интересно «протоптать тропу», мы выступаем за совсем скромный ценник. Если мы знаем, что организатор заряженный, то можно по полной ломить. Через разных организаторов ездят разные артисты — мы между собой тоже контактируем и понимаем, что за организатор, и что от него можно ожидать (конкретные суммы не назвал, но мы спрашивали. – Прим. Пост-) . 

– Насколько легко сейчас работать в России?

Смотря в какой лиге. Если это Высшая лига, то они напрямую в политику вписаны и должны разбиться по лагерям и стравливать между собой людей. Это я говорю не только про наших артистов, но и про тех, кто уехал и на Россию кудахчут. Они же все провокаторы, по сути. Им тяжело.

А тем, кого в политику не вплетают, существовать пока еще можно. 

Возвращаясь к разговору про Little Big, в этом плане я им не завидую от слова совсем. Музыканты такого калибра имеют обязательства перед теми, кто им эту популярность дал. И все эти политические высказывания становятся обязательным условием. 

– У вас никогда не было мысли уехать?

Эмиграцию я рассматриваю, учитывая, в каких реалиях мы оказались. Но это будет точно не Европа — это не мое. Скорее Азия: Таиланд, Филиппины, Индонезия, Китай. Пока мне комфортней в России. 

– Хардбас умер?

Его хоронили несколько раз. До нашего трека он был в подполье, мы его популяризировали. Потом московская молодежь лет шесть назад распробовала — пошла новая волна хайпа. Потом его распробовали иностранцы. 

В России сейчас спад, но такой же спад был и 8 лет назад. А потом — хоп — и московские вечеринки это заново распробовали. Хоронить рано, потому что даже сейчас в полном забвении можно залететь на нереальную тусу. 

*принадлежит Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена