SEVA20022. История мальчика, который «убил отца из-​за Xbox»

Всеволод Легенький — тот самый подросток, «убивший отца из-​за приставки» — такими заголовками пестрила пресса в августе 2012-​го. Историю подавали именно так: отец запретил двенадцатилетнему сыну играть, перерезал провода, и тот его ударил ножом. Что было на самом деле — после громких заголовков мало кого интересовало. 

Мы нашли Всеволода сейчас: парню двадцать пять, и он по-​прежнему живет в Королеве. Репортер Мария Семенова встретилась с ним, чтобы выяснить реальную историю семьи. Это продолжение сериала журнала Пост- о феномене детской преступности.

1. Демон

«Когда мне было два-​три годика, мне уже нужно было разнимать маму с папой. Словами, конечно, физически ты ничего не сделаешь, когда он вот такой, а ты вот такой, — Всеволод движением руки показывает рост. — Мама убегала в подъезд и кричала: “Помогите, убивают”, но соседям было все равно. Потом мама начала на кухне держать кастрюли с кипятком и оборонялась с их помощью — обжигала отцу стопы», — рассказывает теперь двадцатипятилетний Всеволод. 

Время от времени парень сбивается, уходит мыслью куда-​то в сторону, например, к «деду-​трубадуру», которого он никогда не видел (дед играл на трубе в ресторане, где работала официанткой его бабушка Тамара). Потом Всеволод спохватывается: «Зачем я это говорю?». 

Он всматривается в прошлое своего рода на десятилетия назад, будто хочет понять закономерность, которая привела к тому, что в семье, где одно поколение несчастных женщин сменялось другим, родился он — мальчик, который одним ударом в сердце убил своего отца. 

Какой-​то солдат, вернувшийся домой с войны, загулял с пятнадцатилетней девушкой (а может, попросту изнасиловал ее). Эта девушка, чьего имени он не знает, родила и бросила девочку Тамару. Эта Тамара росла в приемной семье. Потом он рассказывает, как ее приемная мать попыталась покончить с собой: не умерла, но осталась инвалидом. Как сама Тамара в семнадцать лет родила дочь Елену, а потом оставила ее с бабушкой и ушла устраивать свою жизнь. Эта Елена, дочь Тамары, тридцать четыре года спустя и стала матерью Всеволода.

Кажется, если бы периодически я не возвращала его к событиям последних лет, он с удовольствием рассказывал бы свою историю как семейную сагу — будто бы он не Всеволод, а еще один Аурелиано.

Мама Елена всю жизнь была довольно одинокой, пока в тридцать лет не встретила Дмитрия — такого же одиночку. Всеволод не помнит, чтобы у кого-​то из родителей были друзья. Он называет отца «алкогольным оборотнем» или «алкогольным демоном». Трезвым Дмитрий вел себя нормально и не бил Елену, но с годами он был трезвым все реже. Всеволод говорит, что его мать не уходила от отца, потому что думала, что это «ее единственный выбор».

А для отца, говорит Всеволод, было важно доминировать. 

2. Отцовская прошивка

Доминировать — важное слово в этой истории. Всеволод произносит его часто — во многом именно оно определяет и мотивы его отца, и его собственные.

«Он вечно косил под какого-​то блатного, хотя был маленьким маменькиным сынком. Он мне байку рассказывал, как с вертухана полицейским давал, когда они шокером его пытались ударить. Или как он с корешем шел на сходку бандитов и говорит корешу: “Ты тут гранату открывай и держи, а я пойду с бандитами разбираться”. И бандиты такие: “Слушай, братан, ты, конечно, крутой, мы тебя уважаем, бери, короче, “каблук” — машину отцу якобы бандиты подарили бесплатно. Но это просто смешно».

Еще отец рассказывал, что в юности был качком, хотя Всеволод «за все 12 лет, которые его знал» не видел, что Дмитрий занимался спортом.

«Мой отец всегда был фанатом боевиков, и только. У него кумир был Арнольд Шварценеггер. Но отец никогда не занимался физкультурой, и он даже не знал просто, как начать. И поэтому он хотел это сделать через меня. Когда я был маленький, четыре года, он уходил на работу и говорил бабушке следить за тем, как я подтягиваюсь на турнике. Мы с бабушкой врали ему, что я подтянулся», — рассказывает Всеволод.

Через пару лет, когда мальчик чуть подрос, его отдали на карате. Всеволод умел садиться на шпагат, отец был рад, что «какое-​то физическое чадо подрастает».

«Я ненавидел соревнования по карате и всегда дрался с отчаянием. Каждый раз, когда я не занимал первое место, я рыдал очень сильно. Все это видели. Меня отец выращивал как человека, который должен был со всеми соревноваться. С детства я хотел отца своего удивить. Мне обидно было, что я проигрываю. Это был конец жизни», — рассказывает Всеволод. 

У него была сильная «отцовская прошивка»: он играл, в основном, с солдатиками, мечтал вырасти и пойти служить в ВДВ, а со сверстниками вел себя «как агрессивный маленький бабуин».

«Он меня учил драться со всеми. Я помню, когда я пришел в 1‑й класс, какой-​то мальчик сел за парту с девочкой, с которой я хотел сидеть. Я его просто взял и вышвырнул с парты. Потому что мне казалось, что физическая сила — это нормально. Отец, наверное, ликовал бы от этого. Потом мой подход ужесточался. Я начал ходить в соседние дворы, издеваться над маленькими. У меня было много пластмассовых автоматов — просто пришел и стрельнул. Отец мне дома показывает, что он доминирует, а я здесь доминирую. Как у животных. Животные не хотят калечить друг друга, они хотят доминировать», — описывает Всеволод.

При этом, говорит Всеволод, он всегда был «достаточно социальным человеком», у него были друзья в школе и на карате. Где-​то с 2005 по 2009 год у семьи были «хорошие времена», когда Дмитрий был доволен сыном и почти не бил Елену. В 2007‑м он подарил сыну компьютер и зарегистрировал его под ником SEVA20022 — этот ник Всеволод потом в память об отце использовал много лет и отказался от него только пару лет назад. 

В период «хороших времен» у Дмитрия была любовница — Елена об этом знала, Дмитрий особо не скрывался, даже брал Севу с собой в гости: «Он с радостью изменял моей маме. Как будто это нормально. А потом эта женщина его отшила, это был уже 2010-​11 год. Он пришел домой и очень злой был, очень злой».

Все в том же 2010‑м Сева бросил карате — Дмитрий за это на него обиделся. Когда Всеволоду было одиннадцать-​двенадцать лет, отец уже мог ударить и его. Но это бывало редко: обычно Дмитрий именно «доминировал».

«Я его всегда боялся. Он раньше весил сто кэгэ жира. Он просто на тебя шел, а ты падал в сторону, потому что амбал на тебя такой идет, толкает тебя жиром своим. 

Как бы у меня просто зафиксировалось с детства, что ничего не поделать. Он просто стоял надо мной и скалился, доминировал надо мной. Ничего не говорил, не бил меня. Но для меня это на самом деле даже сильнее эффект имело, чем если бы он меня бил», — вспоминает Всеволод.

3. «Хочу, чтобы он испарился»

В 2011 году Дмитрий похоронил свою мать и начал пить. Если раньше это чаще всего были банки пива, валявшиеся возле компьютера, то теперь он перешел на водку.

Отец любил играть в Lineage 2, и они с сыном часто ссорились из-​за компьютера: «Он отбирал у меня компьютер, когда свой заражал трояном». Весь август 2012-​го, говорит Всеволод, отец «запойно пил», а мать старалась побольше работать, чтобы лишний раз не попадаться ему на глаза: «Она, по сути, привыкла уже прятаться от него».

«Он просто пьянствовал и играл, у него уже тогда был цирроз печени, мне на него было больно и стыдно смотреть», — рассказывает Всеволод.

И тем не менее, наряду с какой-​то смесью страха и брезгливости, у Всеволода оставалась любовь к отцу — так он говорит и сейчас: «Знаешь, такая странная — была и обида, и любовь. Когда он трезвый, в принципе, нормальный человек. Он меня научил на велосипеде ездить. Эта любовь до сих пор есть, ведь после того, как его ткнул, я хотел сразу закричать, что я хочу себя убить. Мне его жалко-​таки, если бы он просто хотел бы побои сделать нам и пойти дальше гулять, он бы не стал литр водки пить, ему тоже плохо было, он чувствовал совесть, что он неправильно делает».

Всеволод называет тягу отца к алкоголю разновидностью селфхарма (самоповреждающего поведения, чаще селфхармом называют порезы), он видит в беспробудном пьянстве отца просто попытку наказать самого себя.

Иногда отец звал его, просил помочь пройти какой-​то уровень в игре — и Всеволод приходил. 29 августа 2012 года они в очередной раз поругались.

«Я просто огрызнулся на него, перепалка началась, и он опять начал доминировать. Он меня никогда сильно не бил, чтобы прям зубы выбить. Нет, он просто хотел надо мной доминировать и что-​то доказать. Наверное, он хотел уважения, даже хотя бы силой, но я просто не мог уважать его. Потому что он даже не может играть в игру нормально», — рассказывает Всеволод.

В итоге Всеволод удалил отцовский аккаунт, который раньше сам для него и создал. А тот в ответ перерезал интернет-​кабель: «Важно, он перерезал провода нам обоим, он перерезал главный провод роутера, это был отчаянный поступок: раз не мне, то и не тебе».

После этого Всеволод подобрал тот же самый кухонный нож, валявшийся у роутера, и пошел к себе в комнату. Лег на кровать, держа нож в руках, плакал, ждал маму. В голове крутились мысли: «Просто я хочу, чтобы он сдох», «Хочу ему плохо сделать», «Хочу, чтобы он испарился из моей жизни».

«Все, что я чувствовал, — это обида. Это не ненависть, это вот обида смертельная», — описывает он.

Вернулась с работы мама, зашла в большую комнату поговорить с отцом — разговор быстро превратился в крик. Всеволод понял, что «сейчас опять будет драка», потом подумал: «Нет, я не буду это терпеть». Он взял нож и пришел к отцу:

«Я просто встаю между ним и мамой и говорю: “Что ты сказал, тварь?”. А он такой: “Че ты сказал?”. И я его ударил. Один раз. Я даже не целился никуда, я в отчаянии просто это сделал. Как он в отчаянии перерезал провод, я тоже в отчаянии ударил его. Шокирующий момент, на самом деле. Я на тот момент не думал, просто импульс был. Знаешь, как у алкашей бывает, что они скалятся друг на друга: “Че ты сказал?”. И один другому в морду дает. Это такой же рефлекс был. Вот я встал перед тобой, у меня в руке нож, а ты будешь все равно тут типа доминировать? Нет, я не буду это терпеть, ты алкаш жалкий, ты держишь семью в раздоре».

Единственный удар в сердце, который мальчик нанес даже не целясь, оказался смертельным.

4. «Какой у тебя K/​D?»

«Осознание пришло очень быстро», вспоминает Сева. Сквозь пелену в глазах он смотрел на свою руку, бросил нож с кровью и убежал в свою комнату — действительно стал кричать, что хочет убить себя. Елена вызвала скорую и полицию.

На следующий день район уже был наводнен журналистами: «Мы выбежали с мамой из участка, сели в машину полицейского, чтобы он нас отвез домой, но дом уже был оккупирован репортерами. И, короче, мама каким-​то образом отвлекла их на себя. Я зашел в квартиру. Интернета не было, я просто включил Skyrim (это сюжетная игра для одного. — Прим. Пост-). Я просто хотел забыть про все это. Просто отстаньте от меня все. На улице репортеры, а я буду играть», — вспоминает Всеволод.

Через несколько дней, 1 сентября, Сева должен был пойти в 6‑й класс, но вместо этого провел следующий год на домашнем обучении. С юридической точки зрения наказание ему не грозило — уголовная ответственность наступает с четырнадцати лет, а Севе было двенадцать. 

Вся Россия узнала из теленовостей о мальчике, который убил отца из-​за компьютерной игры — именно так мотивы ребенка объясняли в заголовках. На странице Всеволода в соцсетях появились десятки комментариев от незнакомых людей: «Многие написали что-​то поддерживающее. Некоторые странные люди угорали, но их не очень много было. Типа “Дропнулось что-​нибудь из бати?”, “Какой из папы лут выпал?”, “Какой у тебя K/​D?”».

Все, что было после 29 августа, Всеволод теперь называет «мгновенной изоляцией» — и она продолжается для него до сих пор. Парень объясняет, что шел на опережение и дистанцировался первым — не ждал, когда люди его отвергнут: «Ты просто всех обходишь. Я помню, шел по двору, меня какие-​то знакомые парни звали поиграть в футбол, я просто им рукой помахал и пошел обратно».

В 7‑м классе Сева снова пришел в школу, но уже в другую. Шумиха поутихла, и только к концу года одноклассники поняли, что Сева — тот самый мальчик, который год назад был во всех новостях.

«Спросили так, намеком: “А что у тебя случилось в 12‑м году?”. Я сказал: “Да так, ничего”. И больше вопрос не поднимался, просто люди дистанцировались. Никто надо мной не глумился, просто они, знаешь, отдалились: не разговаривают, не подходят, не говорят “Привет”, ну или только “Привет” и говорят», — описывает он.

Впрочем, общение и до этого уже не клеилось: «По мне сразу видно было, что я странный: я начал с одноклассниками ссориться быстро, мне нужно было бы сразу сделать вид, что я нормальный, а мне это сложно». 

В 8‑м классе Всеволод понял, что скатился на двойки и остался в полном одиночестве, поэтому после первой четверти он просто перестал ходить в школу и на «полтора года стал хикикомори» (в японской культуре так называют добровольных изгоев, патологических домоседов. — Прим. ред.): «Для меня признание того, что я какой-​то лох, было страшнее, чем то, что я убил отца».

Учителя предлагали заниматься с ним индивидуально после уроков, просили хотя бы сдавать домашние задания. Хотя Всеволод этого не делал, радикальных мер вроде вызова опеки со стороны школы не было. Формально это называлось домашним обучением, но ни учителя не приходили заниматься с мальчиком, ни он не приносил в школу работы на проверку. 

«Я себя ненавидел. Я вообще в зеркало не смотрел на себя: хотел поверить, что я другой человек. Я не смотрел в зеркало, естественно, я не чистил зубы. То, что мама покупала, я и ел. Я помню, в 2013 году я сильно потолстел, весил 85 килограммов. Сейчас я столько же вешу, но я занимаюсь физкультурой, хожу в зал, а тогда я просто был тюбик жира. Моя мама тоже начала заедать грусть. Мы ели еду из “Макдональдса”, запивали колой и не чистили зубы», — вспоминает он. 

В итоге в пятнадцать лет Всеволод понял, что «все зубы сгнили». 

«Вот это у меня сейчас искусственные, — говорит он, проводя пальцем вдоль зоны улыбки. — У мамы та же история. Мы просто не думали о том, что нужно чистить зубы».

6. «Хотелось думать в других словах»

В последней четверти в 9‑м классе к нему пришла классная руководительница и помогла подготовиться к экзаменам, только благодаря этому Всеволод смог как-​то закончить школу — но парень все равно никуда не поступил. Из дома он выходил, только если надо было ехать к врачу — мог не покидать пределы квартиры по полгода. К зубам добавился артрит позвоночника, Всеволод вообще не мог бегать. Дни постепенно сливались в годы. Улица казалась небезопасной. Не физически — эмоционально, потому что Всеволод не может вспомнить, чтобы сталкивался с какой-​то реально агрессией офлайн. 

«Вряд ли ты думаешь, что тебя кто-​то зарежет на улице — просто тебе небезопасно. Это как некоторые женщины в Японии, например, до сих пор носят маски, хотя ковида уже нет, но они говорят, что вот так комфортнее. Ты пытаешься сбежать в игры — это уже как инстинкт».

«Я вставал, ел то, что мама на кухне оставила, часть времени играл, другую — смотрел аниме». Игры он называет способом эскапизма — побега от реальности. В эту же серию внезапно у него попал и английский. Всеволод начал смотреть видео на английском, поначалу переводил каждое слово, но со временем прокачался до advanced.

«Просто хотелось как-​то думать в других словах. На другом языке слова имеют другую эмоциональную окраску. Я пытался вести монологи у себя в голове на английском, просто чтобы создать дистанцию со своими чувствами. Не хотелось постоянно испытывать боль. Знаешь, вот сказал слово “папа” — сразу больно, “школа” — сразу больно», — рассказывает он.

Все эти годы он боролся с внутренней агрессией. Часть этой энергии изменила вектор и превратилась в ненависть к самому себе, но другая — была готова выплеснуться наружу, на любого ничего не подозревающего человека. 

«Иногда у меня были мысли отчаянные, знаешь, сорваться на любого человека мимо проходящего. Просто свою жизнь отдать, чтобы кому-​то больно сделать. Я это чувство всю жизнь как-​то подавляю, сейчас его уже нет фактически, но оно поначалу было очень сильно. Ты просто беззубый парень с артритом, и ты просто ждешь, что тебя кто-​то обидит, чтобы на него сорваться. Но такого не было. К счастью. После отца я больше физически никого не трогал», — описывает он.

У Всеволода есть огромная потребность отрефлексировать свою историю. Он рассказывал о том, как убил отца, многим интернет-​знакомым, и каждый раз это оказывались разные истории: он то злился на отца («так ему и надо, алкашу»), то жалел его, то винил маму, то оправдывал ее.

«И, естественно, после этого все считали меня как бы фриком, и дистанцировались от меня. Я понимаю то, что в обществе надо делать вид. (…) Чем больше у тебя проблем, тем меньше ты человек».

Он до сих пор ссорится с мамой и винит ее в том, что она не ушла от отца. Дома он время от времени затевает скандал — и каждый раз только из-​за прошлого, ссор на бытовой почве, например, из-​за того, кому мыть посуду, в этой семье не бывает.

«Она терпела. Пряталась на работе. Планировала, наверное, терпеть до самой его смерти. А он рушился на глазах. Психика разваливалась, становилось только хуже. Она говорила: “Если он злится на домашнюю работу — делай домашнюю работу. Если злится на оценки — получай пятерки. Или просто уходи на улицу и гуляй весь день”», — злится Всеволод на мать. И одновременно признает ее правоту.

Сожаление о том, что убил отца, пришло только в четырнадцать-​пятнадцать лет: «Я жалел, потому что испортил себе жизнь. Хотелось просто все это забыть, сбежать от всех этих мыслей (…). Сейчас я бы его вообще не трогал, я бы ушел на улицу, и пускай он пьет до усрачки. Мама была права в какой-​то степени: “Просто иди на улицу, гуляй весь день”. Надо было так и сделать», — говорит он.

Он говорит, что считал маму «предателем». Сначала не мог ей простить 2012 год, когда он убил своего отца, потом 2015 год, когда у него стали разваливаться зубы из-​за того, что он ел все жирное и сладкое, что приносила мать, и не чистил зубы — его мать, по мысли Всеволода, в это время не оказалась достаточно взрослой, чтобы контролировать состояние сына. Теперь он не может простить ей еще и 2020 год: тогда они продали квартиру в Москве, которая досталась Дмитрию от родителей. Так как Всеволод был наследником Дмитрия и, соответственно, собственником, ему нужно было присутствовать на сделке:

«Я не выходил никуда, кроме как на лечение. Мама меня выманила: “Пойдем погуляем в Москве”. И когда риелторы подошли, она начала прятаться за риелторами, отошла от меня где-​то на метров пять, как будто она так, прохожая», — описывает Всеволод. 

Ту поездку он вспоминает буквально как пытку: зачем-​то сказал нотариусу, что убил своего отца — просто от нервного напряжения. Точно так же он просто из-​за стресса в девятнадцать лет сказал это в военкомате: «Меня, естественно, послали на психологическое обследование, на которое я не пошел. Но нужно отдать должное: повестки мне не шлют». 

В 2024 году он перевел случайным приятелям несколько сотен тысяч рублей — из тех денег, что они с мамой получили за продажу квартиры. 

«У меня был план тогда, точнее, какой план? Ну, желание просто от денег всех этих избавиться, чтобы маме они не остались, потому что я не думаю, что она их заслуживает, и убить себя». Эти желания он повторяет и матери: «Я ей говорю: “Знаешь, сегодня я себя захуярю”. А она говорит: “Я на работу пошла”». Когда он злится из-​за прошлого и скандалит, Елена «уходит в глухую оборону».

«Она просто хочет работать на заводе, кушать, и чтобы все от нее отстали. Маму тоже чмырили. Она все еще на том же заводе, где работала до того, как отец умер. Она не может оттуда уйти почему-​то. Там ей кто-​то сказал: “Ты что между отцом и сыном встала, тварь? Это отец из тебя сдох”». 

Всеволод говорит, что мама хочет «дожить свою жизнь и убежать в гроб». 

8. «Мама, я дошел до станции, представляешь?»

Всеволод считает, что если бы 29 августа 2012 года он бы действительно пошел гулять, а не взял нож, — его жизнь изменилась бы не сильно, потому что к моменту, когда он убил отца, все уже ухудшалось: оценки в школе падали, друзей становилось меньше.

«Я думаю, что у меня на самом деле вот будущее бы примерно такое же было, минус негативная известность. Может быть, социально все не так плохо было бы, были бы какие-​нибудь знакомые в школе, а не только мама и интернет», — описывает он.

Добровольное отшельничество длилось 7 лет и закончилось только в 2022‑м, говорит Всеволод: «Я просто нашел уверенность на то, чтобы из дома выйти. Я позвонил маме, сказал: “Мама, я дошел до станции “Подлипки”, представляешь?”. Она такая: “Ура, здорово”. Хотя, ну это смешно — я прошел 30 минут, и что? Но для меня это было большое событие, до этого как бы я полностью замкнут был».

Примерно в этом же году он перестал постоянно вспоминать отца и чувствовать вину.

«Сейчас уже нет чувства вины. Ну, прошло оно уже, знаешь. Нельзя вечно чувствовать одно чувство. Ну да, раньше чувства были сильные. В основном ненависти и вины. Ненависти и к нему, и к себе. Но к маме я никогда не испытывал ненависти. Просто обиду», — описывает он.

Всеволод говорит, что ему «просто хочется покоя». Ему нравится ходить в зал и «просто общаться с людьми по поводу физкультурных дел».

Сейчас ему лучше, чем раньше: он выходит из дома, удалось решить проблемы с зубами: «В 2023 году мне удалили желчный пузырь, и в этом же году я поверил в Бога. Я даже помню до сих пор этот день: у меня был одновременно сильный приступ артрита и камни в желчном, и я, короче, понял, что у меня нет никакого контроля над жизнью. Я поверил в то, что это все от Бога. Нет, я не верю в Иисуса, я просто верю в то, что Бог есть. Я верю в судьбу — не знаю как эта религия называется», — описывает он.

Сейчас Всеволоду двадцать пять лет, у него за спиной только 9 классов образования, он никогда не работал. Он говорит, что хочет «влиться в нормальную жизнь».

«Хочу стать физически крепким человеком, хочу научиться подтягиваться, чтобы у меня меньше болезней было. Если бы я мог ходить на какую-​то физическую работу и просто там забыться, — это было бы неплохо. Я не курю, не пью и не планирую, просто жить вот такую простую физическую жизнь».

На прощание, когда мы с Всеволодом вместе шли в сторону станции «Подлипки-​Дачные», он сказал: «Не думал, что ты одна приедешь к такому маньячелле». Я ответила: «Ну ты же не чудовище». Так мы и разошлись.

Мария Семенова