Лучший таролог Подольска

Эту историю рассказал Посту- один бывший полицейский. Он говорил, что прослушка — это всегда надолго, и если ты обычный человек, то заметить, что тебя «разрабатывают», почти нереально.

Этот оперативник, — Дмитрий Мечников*, — несколько месяцев наблюдал, как рабовладелец из Подольска наслаждался уютом русской малоэтажной мечты: к 2021 году тот накопил на приличный коттедж в Подмосковье и «лексус». Лишь одно беспокоило хозяина: необъяснимая тревога охватывала его сердце несколько раз за зиму. Набирая новых попрошаек, а затем пытая их, он все чаще задумывался: тем ли вообще занимается в жизни? В такие моменты его жена обращалась к гадалке. Таролог Наталья «вела» семью уже несколько лет, словно личный психотерапевт или коуч, и за скромный гонорар снимала камень с души рабовладельцев, мотивировала развиваться.

Их арестовали весной того же года: три лидера подольской нищенской мафии — Варин, Шаталов и Проценко — получили сроки до восьми лет колонии. Минимум два трупа, громкое дело по редкой статье — рабство в составе ОПГ: лидер банды думал, что занимается социальным бизнесом, жена поддерживала его, а карты обещали, что все будет хорошо. Почему таролог ошиблась? 

1. Паж Жезлов

«Человек — он же как крыса: если его загнать в угол и не предоставить никакую форточку, он начнет кусаться. — объясянет бывший оперативник Мечников* свою философию. — Я всю жизнь работал по вымогательствам и другим тяжким статьям. Например, слушаем какого-​то злодея и тот звонит жертве и говорит: «если ты мне завтра миллион не принесешь, я тебе голову оторву». Дальше уже схема работы понятная. Ты идешь к жертве и начинаешь его расспрашивать, а в какой-​то момент вскрываешь карты: мы знаем, что у вас вымогают бабки, давайте поможем. Редко бывает, чтобы человек в этот момент отказывался».

По рабским группировкам все наоборот: обычно в России раскрывают ноль дел в год — вся система будто устроена так, чтобы их невозможно было довести до суда. Легендарный авантюрист Олег Мельников как-​то объяснял, что проще вытащить невольников силой и не ждать благодарности, потому что освобожденные исчезают сразу после освобождения — не хотят участвовать в процессуальной тягомотине. Удачных кейсов по рабству в суде вообще чуть больше полусотни за пятнадцать лет, хотя реальное рабство у россиян встречается в семнадцать раз чаще.

Кем же нужно быть, чтобы раскрыть такое преступление? 

Дмитрий Мечников говорит, что ему суждено было стать силовиком: мама всю жизнь проработала в секретариате Генпрокурора, видела всю верхушку — от Руденко до Скуратова и Чайки. Отец же был простым милиционером, который охранял её здание: так родители и познакомились.

Известно, что хороший таролог вообще ничего никогда не обещает — просто предлагает сюжетные арки. Научиться объяснять расклад как хорошему оперу Мечникову предстояло самому. Закончив университет, он попал в уголовный розыск Тушино, потом на Петровку 38. Потом командировка в Чечню и, наконец, отдел по борьбе с оргпреступностью (это как бы элита с точки зрения силовика) в одном из округов Москвы. 

Женщину своей жизни Мечников тоже встретил на службе, как и отец. 

Перед рабским, именно это дело получилось главным в его жизни: в ночь на 2 декабря 2012 года бандит по кличке Бокс с подручными спустился в подвал митинского клуба «Рай-​on» в Москве, чтобы выбить деньги из своего партнера — а в итоге они забили его до смерти. 

Фабула была примитивная: несколько человек вместе с Боксом вложили в открытие клуба миллионы, но заведение месяцами не показывало прибыли, а отчитываться о тратах и возвращать деньги партнер не хотел. По очереди бывшие друзья избивали его всю ночь, а пасынка заставили слушать крики сверху: сказали, что отчима «бьют за дело» и что ему сломали ноги, «чтобы он [отчим] вообще больше не приходил в клуб». Подручный Бокса поднимался из подвала только чтобы отмыть от крови металлический прут. Через неделю владелец ночного клуба умер в больнице: это называется краш-​синдром, из-​за травмированных ног почки просто отказали.

Мечников уже пользовался репутацией того, кому можно доверить «резонансное дело». Он буднично занимался раскрытием нападений на офисы и игорные клубы, с перестрелками брал нападавших на склады, расследовал кражу элитных шуб на миллиарды, а в бандитском отделе стал плотно работать по ОПГ и ворам в законе. А родственники убитого в клубе «Рай-​оn» оказались влиятельными силовиками из девяностых, поэтому в таких случаях говорят, что «дело взяли на личный контроль» — то есть «делайте что угодно, но раскройте».

Через несколько месяцев Мечников выследил и повязал одного из участников расправы в ночном клубе, а еще через полгода взял и главаря — Бокса, в машине его девушки Кати. Все это время он ездил по городу на неприметном «пежо» 107 и был уверен, что «про Катю менты ничего не знают». 

В тот же вечер растерянная и красивая хозяйка приехала к Мечникову забирать машину: так они и впервые встретились. Сейчас он говорит, что на второй встрече напряжение можно было резать ножом: Катя подвела яркие глаза и пришла на каблуках, под элегантным пальто на теле был закреплен диктофон: «Она писала меня, а я писал ее — потому что мне нужно себя обезопасить. (…) Бокс сам, когда его только привезли в управление, намекал, что он хочет решить вопрос на “на месте”… В этот раз подослал Катю: мол, ты встреться с этим опером, предложи ему денег, спроси на дурочку, как сделать, чтоб срок был поменьше или вообще соскочить с темы. Но Катя ничего не добилась — зато теперь обоим есть что вспомнить».

До этого, в 2011 году, у Кати и Бокса родился сын, но даже общий ребенок в итоге не спас их отношения. Когда Мечникова удивляло, что такая умная женщина вообще могла найти в бандите, он вспоминал, что работа оперативника тоже требует суперспособности «общаться с кем угодно», чтобы достигнуть своей цели. И в этом они с Катей оказались похожи — она рассуждала о жизни так же независимо: «Да, он не Ален Делон, но в нем есть внутренний стержень, понимаешь, характер». 

Мечников и Катя съехались через полгода. Она продолжала воспитывать сына, но тот еще был слишком маленький, чтобы запомнить биологического отца. От самого Бокса все эти события скрывали: «Когда через своих ребят он узнал, что мы с ней вместе, чуть камеру [в изоляторе] не разнес. Думал, мы его “сдали”, что его наверное вообще Катя сдала, мол, мы заранее были знакомы. И чем больше Бокс там сидит, в замкнутом пространстве, тем больше себя накручивает. Он запретил родителям общаться со своей бывшей и внуком, потому что она теперь со мной. В какой-​то момент мы отпустили эту ситуацию, когда Кате пришла смска: “я тебя больше не побеспокою, сына пусть Дима воспитает — надеюсь, он воспитает его лучше, чем я”. И все, после этого Бокс загасился». 

Так Мечников стал воспитывать сына человека, которого посадил, как своего собственного.

Как Бокс двигался с долгопрудненскими авторитетами, так и Дмитрий стал замечать, что для него существует стеклянный потолок в карьере, если ты не «в команде какого-​нибудь генерала»: «[иначе] ты никогда руководящую должность не получишь, никто тебя тянуть не будет, и для тебя места всегда будут заранее заняты. Все, с кем я начинал работать, уже на пенсию вышли, либо сидят. Никому не интересно, что ты раскрыл. Главное, чтобы твоего руководителя не вызвало начальство и не сказало, что “вы все долбаебы”».

Так Мечников попал в Подольск, в местный бандитский отдел. Это был не рост, а шаг в сторону, еще и с понижением зарплаты до жалких 65 тысяч — пришлось даже взять кредитку, чтобы хоть как-​то прокормить семью.

«Интерес оперативника есть только в одном, — продолжает он. — Тебе нужно собрать определенное количество раскрытых преступлений в составе ОПГ в год. Если в прошлом году ты раскрываешь девятнадцать дел, в этом ты должен раскрыть двадцать. Каждый год — плюс одна ОПГ, каждый год их должно быть больше. Только один начальник мне говорил: “Мечников, не надо мне раскрывать на +1 больше. Ты сделай нормальную разработку охрененную: с СОБРом, с наружкой, с прослушкой. Мне нужно, чтобы ты въебал какую-​нибудь банду, и вот они у тебя лежат все на полу, ты встал, ногу поставил на голову злодеев, тебя сфоткали. И когда в главке на трибуне меня будут чпокать, говорить, что такой-​то БОП не работает — я им скажу: вот фотография, как мой оперативник, блядь, стоит на голове бандита-​головореза, и вот как они это раскрыли. И пусть меня ругают и рвут, но я буду этим гордиться”.

Я и в Подольск пришел с таким же настроем. Спрашивал новое начальство:

— Слушайте, ну нет здесь столько преступлений в составе ОПГ, я их высосать из пальца что ли должен?

Мне отвечали: 

— А я ебу? Надо значит надо».

Подольск в конце десятых — это все еще Москва образца начала 2000‑х, коммерсанты платят «крыше», бывший лидер крупнейшей ОПГ — теперь почетный гражданин города. 

«Бандиты жгут машины тех, кто отказался платить, или тем, кто не вернул долг, но люди боятся жаловаться по классической логике: “Вы из Москвы, вы все равно уедете, а нам здесь еще жить”. Мечников разоблачил банду угонщиков, посадил черную риэлторшу, отбиравшую квартиры у пенсионеров, даже спас похищенного бандой пензенских цыган грудного ребенка (это был первый раз, когда он встретился с цыганами в Подольске). Но начальство требовало раскрытия крупных дел. 

«И тогда я вспомнил наставления бывшего начальника и предложил новому:

— Давай я раскрою че-​нибудь такое, чтобы было “бабах”, чтобы ты вышел на трибуну и всем это показал. 

Новый шеф, конечно, поржал, но сказал:

— Ладно, хотя бы так сделай. Не можешь массово — сделай так».

На новую работу ездить теперь пришлось на электричке, чтобы сэкономить на бензине из Москвы: «У меня бесплатный проезд как у ветерана боевых действий после Чечни. Вокзал Подольска я посещал регулярно, три-​четыре раза в неделю. Приезжал утром в 6:30, а попрошайка уже стоит там, кричит: “Подайте”» — это был самовар, то есть человек без ног и без кистей рук, который побирался в очереди у касс. Годами такие нищие составляли абсолютно органичный городской ландшафт: словно урна, клумба или другие малые архитектурные формы.

А потом, в 2020‑м, в отдел пришла анонимка.

2. Восьмерка Кубков

Точно неизвестно, когда Евгений Желябин оказался в Подольске, но к своим сорока годам крупный лысый мужчина стал вполне селф-​мейд рабовладельцем. Родился в Ростовской области, в десятые переехал в Подмосковье, женился и взял фамилию жены — Варин. В базах про него нет ничего криминального, как и нет признаков коммерческой деятельности: со стороны он кажется абсолютно неинтересным. 

Жена Варина — Татьяна — напротив, сначала крутилась в сфере недвижимости, но бросила, когда у мужа появился «бизнес»: предприимчивая брюнетка со знойным макияжем и холодным взглядом если не подарила ему эту идею, то точно была в курсе, что ее муж открыл собственный «рабочий дом» попрошаек. 

«Она знала все про нищих, знала про издевательства, но рассматривала это как «бизнес-​моменты», — объясняет Мечников. — «[Варин] просто нашел себя в этом деле, обнаружил, что за это его никто не преследует — наоборот, его убеждают, что это полезное, социальное дело».

Заболоченные поля вокруг Климовска застроили дачами еще в начале прошлого века, а сейчас в составе Подольска частный сектор здесь стал вполне успешной русской субурбией. Зло бывает очень тихим. Оранжевый деревянный домик с красными воротами спрятался за кленовой аллеей на т‑образном перекрестке улиц Фабричной и Пролетарской, и он ничем не отличается от других: в этой подмосковной дачной идиллии соседи знали только, что старуха-​хозяйка давно сдала дом в аренду. 

Каждый день серая буханка-​уазик подъезжала к воротам, из которых прямо на строительной тачке неприметные мужчины вывозили инвалидов без рук и без ног по точкам, а вечером их так же выгружали из буханки обратно в дом — но это происходило слишком рано утром, и слишком поздно вечером, чтобы соседи могли что-​то заметить. Когда попрошаек пытали внутри ледяным душем и электрошокерами, соседи не слышали их, — или только делали вид, что не слышали, — а сбежать инвалидам физически мешали солидные решетки на плотно закрытых окнах. 

Внутри найдут раскладушки с голыми матрасами, банки для мочи, основные орудия пыток: электрошокеры (чтобы стимулировать раба прямо во время «смен»), швабру и черенок от лопаты — основные инструменты для избиений. Этим не убьешь, но оставишь, например, «закрытый перелом нижней челюсти и закрытый перелом ребер справа (7–11 ребер по средней подмышечной линии), которые (…) причинили вред здоровью средней тяжести (…) продолжительностью свыше трех недель (более 21 дня), множественные ссадины и кровоподтеки лица и туловища» — так будет звучать один из медицинских протоколов.

Где найти самоваров, удобных для рабства? Сорвиголова Нил Кэссиди — «всемирно известный прототип», кумир поколения битников — умер в шестидесятых от холода, ночью на железной дороге, совершенно бесславно: он тоже любил попадать в неприятности. Подольский раб Юрий Филиппыч в начале девяностых бухал с мужиками на улице зимой, когда остался без работы: он отморозил ноги, просто уснув пьяным на лавочке — ампутировали по колено. Пальцы рук — еще через год, когда вариантов по работе окончательно не осталось — снова бухал без перчаток на улице. 

Второй раб, Геннадий, тоже подморозил конечности по пьяни: он говорит, что с конца 80‑х нигде не работал, паспорта не было с Союза. 150-​килограммовый Жора, с огромными линзами, как из мультиков Миядзаки, — самый странненький психически: во время приднестровского конфликта в Молдавии бежал через какое-​то поле и подорвался на мине. Разнесло ступни — ампутировали все по колени. Потом Жору украли молдавские цыгане и перепродали другим цыганам. К моменту, когда Жора оказался в Подмосковье, он уже перестал понимать, какой именно банде служит. 

Скорее всего у Варина были и другие попрошайки, но подтвердить во время расследования получится биографии только троих. Был еще Гарик — самый жалкий, но про него ничего не известно. «Дом с рабами находился в 300 метрах от ОВД Климовска, но участковые тоже “не замечали” решетки на окнах и регулярные крики. Бабушки на рынке, мимо которых инвалидов ежедневно провозили на колясках, делали вид, что ничего не происходит. На садовой тачке их выкатывали на улицу и вываливали в серый бобик. Потом отвозили, допустим, на вокзал Подольска. Там сажали на деревянную дощечку с колесиками, в рюкзак засовывали бутылку, куда он ссыт — и все, пиздуй зарабатывать деньги».

«Осенью 2020-​го, во второй пик пандемии, в отдел пришла анонимка — хотя в МВД такие все равно не рассматривают, потому что нет заявителя, — рассказывает Мечников. — Там так и было написано, что некий Женя на сером бобике держит инвалидов, бьет их и заставляет попрошайничать». Дмитрий решил прокатиться по местам, где и так бывал каждый день: «Они действительно стояли у рынка, Сбербанка и жд-​станции. Спросили: “Все нормально?” Они ответили: “Да”. И мы забыли». Вот так буднично сохраняется принцип: пока нет заявителя, для полицейского дела не существует. Для рабов это выглядит 100% подтверждением того, что Варин вбивал им в мозг: все менты куплены, у вас нет пути и выхода. 

Летом — новый сигнал, в службу 112 звонит мужчина, утверждающий, что сбежал из рабства в Подольске, И упоминает ту же «серую буханку». Мечников понимает: «Это же не рождается на пустом месте» — звонок пытаются отследить постфактум, отсматривают камеры, но беглец теряется где-​то на площади трех вокзалов, дальше его судьба неизвестна. 

Снова нет источника, но у Дмитрия уже появился слабый азарт, да и момент подходящий: «В августе месяце ко мне в отдел пришел новенький. Ему нужно было дать тему: чем-​то заняться, наблюдать, собирать и раскрывать. Я ему говорю, мол, давай займемся этой темой с рабами-​попрошайками. Не уверен, что это выстрелит, но надо попробовать. 

Изначально нужно было просто понять время, когда они уезжают, приезжают, потом возможно замаячить машину… Лично мы с ним наблюдали несколько дней, сами своими силами пытались снять на камеру. Чтобы “разрабатывать злодеев”, нам нужно квалифицировать их действия в рамках УК. Статья о мошенничестве тут не подходит, приходится уговорить начальство на первичную разработку по редчайшей, рабской статье».

Прослушка — это всегда надолго, и если ты обычный человек, то заметить, что тебя «разрабатывают», почти нереально. Но сначала нужно раздобыть телефоны. Водителя буханки вычислили стандартно: подстроили проверку гаишников, штрафанули за непристегнутый ремень — это дало ФИО и адрес. Вышли на второго фигуранта, Проценко — он был правой рукой Варина, контролировал инвалидов на улице. Пробили все личные номера, но по ним обычная житейская болтовня, вообще невозможно понять, чем люди занимаются.

Мечников понял, что у рабовладельцев есть «боевые» телефоны, которые они сейчас не слышат — и их помог найти местный воришка Макс Мелкий, у которого были с Вариным личные счеты: некоторое время тоже работал у него попрошайкой, но скорее как фрилансер.

Когда вас слушают, никто не сидит в вагончике с мороженным в больших наушниках с направленной антенной, как в американских сериалах: «Этим занимаются спецподразделения, и те, кто слушает, может сидеть хоть в Екатеринбурге, хоть в Калуге — это все совершенно засекреченные вещи», — отрезает Мечников. Обычно разговоры бандитов имеют некую завуалированность: например, если говорят о «железках» — значит речь об оружии, если говорят «говно» — речь о наркотиках, а просят «довезти документы» — значит обсуждают наличку. Те, кто слушает, заточены на эти «шифры» и сразу сигнализируют операм о таких моментах. 

Только здесь на команду обрушивается поток леденящей рутины: ни телеграма, ни воцапа, ни других мессенджеров полицейская прослушка не слышит, но это оказалось не нужно — подольские рабовладельцы общались без всякого шифра, абсолютно уверенные, что дешевых, так называемых «боевых», трубок для безопасности им достаточно:

— Ну вот мы там туда-​сюда пошли, этот пять тыщ собрал, этот — три тыщи, Гена вообще чмошник, только мелочь насобирал.
— Че, реально мелочь? Ну пойди въеби ему электрошокером пару раз в бочину, чтоб лучше руку тянул.
— Да-​да, я ему уже ключами переебал два раза, щас еще шокером въебу.
— Давай-​давай, и скажи еще, что я приеду завтра и хребты им всем поломаю. А лучше дай ему трубку.
— На.
— Слышь, животное, нахуй!
— Ыуаааыы.
— Это Женя тебе звонит, ты меня узнал?
— Да узнал, узнал.
— Я завтра приеду, я тебя кончу нахуй, ты понял?
— Да понял, я понял.

«И так далее, и так далее, и так далее. Там люди уже расслабились, они выработали систему, она у них работает несколько лет, — объясняет Мечников дальше. — Бандиты-​обыватели редко технически подкованы, они на радиорынке трубки одноразовые покупают, и по ним сразу же говорят “пойдем сегодня банк грабить”, мол, кто их слушает? Вынесли банк, у них это прокатило, полгода прошло, и ничего за это не было. Конечно, дальше они начинают еще больше верить в свою безнаказанность и общаться еще более открыто».

Чтобы победить зло, надо дать ему продолжаться еще какое-​то время. Оказалось, что на черенок от лопаты периодически надевали презерватив, чтобы насиловать попрошаек, если они справлялись недостаточно хорошо — при обысках его найдут там же.

«Я в жизни и на трупы детей смотрел, и на другие ужасы. А здесь как бы здоровые мужики, хоть и инвалиды, дают себя пиздить — так я рассуждал, — признается Дмитрий. — То есть, конечно, я к этому тоже относился как к каким-​то рабочим моментам, особо не рефлексировал. А тут ты понимаешь, что их бьют и, возможно, насилуют, а мы сидим и наблюдаем. Мозгами понимаешь, что доказательств не хватает и брать их сейчас мы не можем, но это очень тяжело. 

Я вообще думал, что такого нет. Конечно, я знал, что где-​то есть кирпичные заводы [с рабами] в Дагестане, но когда прямо здесь, в обычном частном доме, пиздят людей, а на окнах решетки, чтобы они даже свалить никак не могли — ну их же надо спасать? Начальник УМВД согласился, что надо, но погнал к прокурору. Прокурор занудствовал, что даже если мы это возбудим, то до суда не доведем, потому что я хотел именно “рабство в группе лиц” (статья 127.2 – использование рабского труда, совершенного в составе ОПГ, – прим. ред.), а такого в России никто еще не возбуждал — а значит дело возьмут на вышестоящий чей-​то личный контроль. А значит нахер надо все это?» 

В следственном комитете сказали «принесите нам “объебон”», то есть обвинительное заключение по такой же статье, как референс — но я искал-​искал и не нашел. Мне говорят:

— Ну видишь, нету, и как ты собрался тут возбуждать?
— Статья-​то есть. Люди-​то есть. Преступление совершается.
— Ну и что, блядь? Заявления от инвалидов будут? Не будут? Ну, значит это все херня. 

Никто просто не хотел этим заниматься. Я уже тогда понял, что у коллег были другие интересы: кто-​то коттеджи отжимал, кто-​то игорный бизнес крышевал. А тут я со своим: “У вас тут инвалидов насилуют и в рабстве держат”». 

Это известная причина, почему в России вообще так мало оправдательных приговоров — все сомнительные наработки просто не доживают до суда, ведь перед «моментом реализации» злодеев ты заранее обходишь кабинеты начальства, следователя, прокурора (иногда местные власти, если дело громкое или политическое).

Ничто ни для кого не оказывается неожиданностью.

В следующий раз Мечников развернул уже огромную схему, нарисованную от руки, где были расписаны роли и связи всех участников группы. Он надеялся, что наглядность убедит дать делу ход. Прокурора же интересовали гарантии для суда: он потребовал «кино» (то есть видеозапись всего цикла эксплуатации рабов) и, что самое главное, письменные заявления от самих жертв: «Я тебе сказал, как у нас будет — либо не будет вообще».

Наступала зима, и каждый день Евгений Варин все так же парковал свой «лексус» за четыре миллиона у собственного загородного дома в центре, за высоким кирпичным забором без щелей (Мечникову приходилось вставать на багажник машины, чтобы заглянуть во двор). 

Внутри хороший ремонт, но ничего особенного — никаких цацек или роскоши, объясняет Мечников: «Его счета в банке никто не смотрел, ущерба же нет по статье. Но ты посчитай сколько он примерно зарабатывал: 15–20 тысяч рублей в день х 6 дней — то есть 400.000 в месяц. Теперь вычти еду инвалидам, аренду жилья, непредвиденные расходы, кто-​то заболел, еще что-​то. Итого рублей 300 тысяч в месяц. Еще подручным платил 75 тысяч по очереди. На эти деньги особо не разгуляешься». 

Рабовладелец из Подольска едва ли дотягивал даже до среднего класса. Может быть, именно эта слишком маленькая цена за ультранасилие вдруг начала беспокоить сердце хозяина — и тогда заботливая жена организовывала ему ментальную поддержку: «Гадалку Наташу не допрашивали, хотя она фигурировала в материалах несколько раз. Но в уголовное дело она вообще никак не попала. 

Она вела их семью несколько лет. Когда возникали трудности, они обращались к ней с запросом сделать расклад на что-​то: на деньги, на карьеру, на здоровье. В очередной раз жена зимой обращается к гадалке, и говорит, что у Варина есть какое-​то внутреннее чувство тревоги, которое его гнетет — это было в январе. Гадалка попросила дать ей время. Она разложила карты и на следующий день их успокаивала, говоря Варину: “Не переживай, у тебя все будет хорошо, и у жены твоей, и у детей, у тебя вообще скоро будет новый дом”. Не добавила, что казенный — видать, недоглядела. За этот расклад 4 тыщи ей перекинули на карту».

В ночь на 2 декабря 2020 года треш-​стример Reeflay избил свою подругу и выкинул ее на мороз, облив ледяной водой. В это же время, в разгар трескучих морозов, оперативники слышат, как Варин в тихой панике обсуждает с подельниками, куда деть четвертого раба — Гарика. Оказалось, что после того, как его изнасиловали черенком от лопаты, мужчину избили в душе, точно так же облили холодной водой, и так же вытащили в неотапливаемый предбанник — в минус 26 градусов, — оставив там на ночь. 

Насилие не обязано быть оригинальным или умным, или запланированным, чтобы приводить к смертям. 

3. Девятка Пентаклей

Варин звонит подельнику и говорит: «Короче, давай, основной состав типа отправляем работать, а этого забираем, вывозим и избавляемся, чтобы другие инвалиды не увидели». Избитого и облитого ледяной водой Гарика его хозяева находят под утро без сознания, на удары электрошокером его тело тоже не реагирует. 

О том, что в «рабдоме началась какая-​то движуха», докладывают и Мечникову. Для него и его команды ситуация тоже критическая: «Начальство понимает, что если сейчас [преступники] увезут труп, то нас всех попросту посадят. Если труп криминальный, то совершено преступление — опера знали, но ничего не сделали. Это будет статья». 

Группа срывается с места и мчится к дому в Климовске. Мечников с коллегами застают Проценко со вторым подручным, Эдиком, в самый ответственный момент — они как раз загрузили тело Гарика в машину, чтобы вывезти и спрятать: «Мы то думали, что он уже все, крепкий, то есть мертвый. Но Гарик еще дышал, только еле-​еле, слегка открывал глаза». 

Мечников импровизирует:: «…они сразу же сказали, мол, мы его сейчас нашли, подобрали, везем в больницу, и вообще они такие сердобольные, что от чистого сердца помогают обездоленным и инвалидам. А я сказал, что “поступил сигнал” от соседей, и, мол, ребята, вас надо опросить. Мы их опросили, извинились перед ними. Чаем напоили — и отпустили. Вот так».

Гарика тогда довезли до больницы, но через несколько дней он все равно умрет от двусторонней пневмонии — просто не на глазах у оперативников. Убийство доказать не получится — нет «кино». В этой истории есть и второй труп — это Танкист, еще один инвалид, которого держали в рабстве, но выкинули, потому что его содержание было слишком затратным — он «ходил» под себя: «Мы о нем узнали уже позже, успели даже потаскать на следственные действия, но потом он все равно умер».

Любая разработка на жаргоне оперативников заканчивается «моментом реализации» — то есть когда злодеев хватают. Расклад, планирование и сроки отдали полностью на откуп Мечникову, потому что никто из руководства не хотел брать на себя ответственность за потенциальный провал. Он же лично распределял роли: «Берется лист бумаги, я пишу, допустим, вот у меня есть шесть оперов, я запрашиваю еще шесть. Разделяю всех на группы: эти забирают инвалидов, эти забирают первого злодея, эти — второго, эти караулят и так далее». Все должно работать как часы: аресты поминутно привязаны к получению показаний от жертв.

Первым на улице взяли надсмотрщика Женю Проценко: «Он ничего не успевает даже понять, его сразу обезвреживают, забирают телефон. К двенадцати притащили сначала одного инвалида, Гену, потом Жору, потом Филиппыча». В отделе полиции началась самая сложная часть — убедить запуганных инвалидов дать показания. Это заняло около шести часов с привлечением психологов: как только первый из инвалидов, Гена, взял ручку, чтобы написать заявление, Мечников отдал приказ на задержание Варина. Это был кульминационный момент, когда оперативные материалы начали превращаться в официальное уголовное дело: 

«Варина взяли около 18 часов около его дома, когда он уже садился в свой “лексус” — куртку ему в итоге порвали при задержании, когда сопротивлялся, и притащили в контору». Внешность двух подручных Варина Мечников назовет «долговязой»: «с лицами, соответствующими антропологической теории Чезаре Ломброзо, если ты читал — то есть выпуклый лоб, большие скулы, короче, выглядят как маргиналы, те же самые инвалиды, только с руками, с ногами. Женя Варин, наоборот, спортивный, крупный такой мордатый дядька, хорошо одет, пахнущий дорогим одеколоном, уверенный в себе, немногословный. Он до последнего будет все отрицать».

Обыски проводились в ту же ночь до утра по трем адресам. Это короткий, триумфальный момент облегчения: уголовное дело официально открывают по статье 127.2 часть 3 УК — это «рабская ОПГ» (использование рабского труда в составе ОПГ, ‑прим. ред.). Мечников усталый, но довольный возвращается из отдела, где просидел безвылазно двое суток, домой: «Обнимаю жену Катю, а она кормит ужином и удивляется моим рассказам о современных рабах. Сводку о твоем деле видят все начальники, в городе, в области, видит министр. Эйфория, как когда играешь в футбол против сильной команды и побеждаешь — никто до тебя такого никогда не делал». 

Потом сон, душ, на утро Мечников снова в конторе, а там — те же рабы, ведь они физически никуда не делись: «Глазами хлопают, — рассказывает Дмитрий. — Злодеев мы посадили, а рабы же никому не нужны — еще несколько дней они жили у нас прямо в здании УМВД, на подоконнике, там удобно — здание старое, подоконники широкие — они же безногие, им там удобно было спать. Но, конечно, и пиздились между собой, и убежать пытались, и бухали». Опера скидываются на еду рабам всем отделом, кто по пять, кто по 10 тысяч рублей, уговаривать Мечникову приходится тоже всех лично: «Прихожу к начальнику, говорю: 

— Слушай, я обзвонил уже и приюты, и соццентры, их брать никто не хочет…
— Блин, ну чего? 
— Ну, ты же понимаешь, что они нам нужны. Это потерпевшие. Мы сейчас не можем их взять отпустить, они все разбегутся по России еще без телефона, без документов.
— Ну да.
— Мы иначе никогда дело в суд не направим.
— Ну, пусть тогда пока здесь будут и будем что-​то решать».

По вечерам Катя передает Диме лишнюю одежду из дома и книжки, которые собрала — потому что она узнала, что раб Жора любит читать. Даже мама Мечникова передавала книжки. Но сам он уже не умиляется этому: два обескураживающих «звоночка» заставили его иначе посмотреть на спасенных. 

Сразу после задержания, когда инвалидов повезли поесть в Макдональдс, «из сострадания» оперативники дали им завалявшуюся в машине бутылку подарочного виски — втроем рабы выпили ее как сок, и даже не опьянели, а затем подрались прямо в здании СК: «Кто-​то кого-​то не так толкнул, не то сказал. Начали валять друг друга по полу. Мы с коллегами даже смеялись: “Да ладно, мужики, хорош, завязывайте”, но Жора вдруг начал орать: “Суки, отпустите меня! Чего вы меня держите, я жаловаться буду!”. Успокоили, на утро спрашиваю его — что это было? Говорит, ничего, мол, забей, просто устал тогда.

Слава богу, мой начальник договорился с главой Подольска или с кем-​то там еще в администрации — инвалидам выделили квартиру пустующую. Туда их и отвезли. Но через пару дней они и там устроили пьяный дебош: все были пьяны, потому что соседи “из жалости” дали им водки. Бывшие рабы украли друг у друга мелочь и подрались из-​за этого. Гена заснул в собственной блевотине, Филиппыч, сидя со свежим бланшем под глазом, молчал и улыбался, а Жора упал с лестницы и орал молдавские песни — позже он попытается неудачно сбежать, с вареной курицей в рюкзаке. 

Летом исчез Юрий Филиппыч – еще до суда, – уехал на коляске и не вернулся. Последний раз его видели в электричке. Бывшие рабы прожили в квартире полгода, пока шли очные ставки и допросы. Все это время мы им покупали за свой счет продукты, сигареты, даже паспорта им сделали». 

Тогда Мечников понял, что без жесткого контроля (“ежовых рукавиц”) и ограничения в алкоголе и деньгах эти люди не могут нормально существовать. Методы злодеев были неправильными, но их система контроля работала, потому что ломала волю и подчиняла. «В какой-​то момент рабы сами начали просить: “Пацаны, вывезите нас, мы будем работать на вокзале и вам половину отдавать”. Мы на них смотрим и охуеваем. А мы точно злодеев задержали? 

Я с Геной пытался откровенно поговорить, мол, вот тебе 56 лет, и я знаю, что вас там и шокером били, и палку в жопу пихали. Он на меня посмотрел так, что понял, что я точно знаю. Я говорю: “Ну, было же? Как вам самим-​то с этим живется?”. А ему вообще пофигу. Но момент, когда зашел разговор о деньгах, знаешь, что больше всего их всех возмутило? Что Варин у них все забирал, полностью. Это то, за что можно было зацепиться, у них остались какие-​то меркантильные чувства, самое святое, что в жизни их осталось — это бабки. Они понимали, что на них могут купить курева, бухло и более менее там где-​то ковылять», — признается Мечников.

«Получается, Варин просто обращался с ними, как с животными — и это зло. Но если бы они просто забирали долю, и еще одну тратили на содержание — инвалиды до сих пор бы на улице работали, довольные, и хер бы кто дал показания», — заключает оперативник.

Родственников погибшего раба, Гарика, в итоге нашли в Калужской области. Его бывшая жена работала в детсаду. «Она сказала “Слава богу, хоть свечку за упокой поставлю, а то не знала, может, надо за здравие”. Оказалось, Гарик сбежал из семьи сам, потом бухал, попрошайничал. Он и до рабства нахуй никому не нужен был».

Спасенным находят единственное место, которое хотя бы отчасти гарантирует безопасность судьбы бывших рабов — это другой рабочий дом. Просто приличный: его нашли через коллег: «Когда я туда приехал, я увидел большой дом, где действует сухой закон и все жили по строгому расписанию: лекции, чтение книг, работа на огороде. Мы привезли туда самого буйного — Жору — и попросили хозяев просто присмотреть за ним. 

Буквально через месяц пацаны, которые возили его на следственные действия, жаловались, что не могут поднять его в коляску — так он поправился. Оказалось, у дома была договоренность с местным гипермаркетом: им отдавали продукты с формально истекающим сроком годности. Полки ломились от ананасов и колбасы, так что они там ели как не в себя. Жора преобразился. Целыми днями он собирал смородину в саду на своей каталке, а потом сидел у камина в новых очках с огромными линзами, приятно одетый, и читал книгу. Он стал абсолютно неконфликтным, когда ему просто поставили рамки». 

Мечников вскоре подал рапорт, ушел из органов — денег на семью уже не хватало. А когда дело о рабах в итоге дошло до суда, из него уже убрали состав ОПГ. Есть две версии: первая — следственные органы просто испугались пристального внимания, ведь доказывать что-​то в областном суде сложнее и муторнее. Вторая — Варин, вероятно, мог занести денег через адвокатов, и дело переквалифицировали, чтобы оставить именно в Подольске, иначе сроки были бы не до 8 лет, а гораздо больше. «Это местечковость, в которой все друг друга знают и могут решить любой вопрос. Мы и так создали проблему, а тут если еще и бабла предлагают — обязательно найдутся люди готовые “решить вопрос”», — отмахивается Мечников.

Почти сразу после дела Мечникова о нищенской мафии в Подольске снова нашли раба, уже от другой хозяйки — балашихинской украинки, купившей инвалида, впрочем, опять у гомельских цыган. Дело по ОПГ в итоге тоже заводить не стали, женщине дали минимальный срок. А еще через год — снова рабы, целых 20 человек из того же Гомеля на свалке в Подольске. Все это слишком концентрированно для совпадения — но Мечников не может подтвердить здесь системность, потому что не любит разбрасываться словами.

Подручный Эдик подписал контракт с военными и ушел на СВО, сразу после приговора. Возможно, он — единственный осужденный рабовладелец, воюющий за Россию. Подручный Женя — тоже на свободе, раньше срока, но как именно но вышел — установить не удается. Сейчас они оба публикуют свежие семейные фотографии в свои новые страницы во Вконтакте.

Глава банды, Евгений Варин, выиграл апелляцию — ему немного скостили срок. Его семья никуда не переехала из Подольска — сын все так же ходит в свою среднюю школу, семью не преследует имидж рабовладельцев: Мечников уверен, что окружающим плевать: «Соседи наверняка считают, что менты все это накрутили и подставили. Я вообще не помню, чтобы хоть кто-​то из родственников моих “крестников” когда-​либо переезжал после того, как все вскрывается».

Сам Мечников оставил рабов и героизм в прошлом, устроился на работу на «гражданке». Сюжеты из прошлого все еще преследуют его: «Сын сейчас учится в кадетском корпусе, мы каждый год гоняем в Абхазию. Жену отправляю на самолете, а с ним еду на машине двое суток. Конечно, я ему не раз и не два рассказывал историю (как посадил Бокса, его биологического отца, — прим. ред) от начала и до конца, как оно было на самом деле — и про меня, и про маму, и про его папу. Лучше, мол, ты от меня узнаешь. Но он продолжает спрашивать заново». 

В декабре прошлого года Бокс вышел на свободу.

На вопрос, не боится Мечников, он ранее отвечал так: «Да у меня и без него “крестников” полно (так оперативники называют лиц, кого задержали лично — прим. Пост-). Что мне теперь, за каждого переживать? Мне предлагали установить «личную охрану», но я отказался. Нафига она нужна, в спортзал со мной вечером ходить? Захотят отомстить — найдут возможность».

«Можно надеяться только на себя, — резюмирует Мечников. — У меня у самого два травмата зарегистрировано — ПМ и ТТ. С первого ни разу не стрелял, а второй часто использовал, когда служил. Всё в сейфе лежит — продлил лицензию и забыл, потому что если реально выстрелишь в кого-​то — тут же прижмут за превышение самообороны. Лучше вообще без оружия: максимум баллончик или шокер. Хотя и тут попадется расклад, что у человека сердце больное или кардиостимулятор — и всё, пипец».

Кирилл Руков

* некоторые имена изменены, чтобы сохранить анонимность источника