Охранница при шутинге — о ножах, сплаве металла и ненависти к себе

Мы насчитали уже 40+ шутингов в истории современной России. Последний раз, в Анапе, охранник голыми руками ринулся останавливать стрелка и погиб. Его называют героем — как будто так и должно быть, общество считает: охранник должен умереть.

Спецкор журнала Пост- Ирина Бабичева обзвонила 87 человек и нашла только одного охранника, пережившего нападение, который согласился поговорить сейчас. Это женщина, Галина Черткова — она работала в брянской гимназии в 2023 году на входе, когда восьмиклассница пришла с помповым ружьем, убила подругу, а потом себя. 

Охранницу затем пытались посадить: три года она провела под судебным запретом и всеобщим осуждением. 12 дней назад с нее сняли все обвинения.

Единственное интервью Галины Чертковой — только в журнале Пост-

— Шутеры в основном проносят оружие тайком: в рюкзаках или под одеждой. Можно ли досматривать каждого?

— Я не имела права даже прикасаться к детям. Это запрещено. Я могла только попросить ребенка [показать, что в сумке], и то очень вежливо. Бывало, шли занятия по дзюдо, там ребята с очень большими сумками через плечо: «Ребята, пожалуйста», и все такое прочее. А в прямые обязанности [это не входило, причем] ни выборочно, ни каждого — такого в инструкции просто не было.

По поводу рамок. Мы до трагедии проводили эксперимент — думали, как она вообще срабатывает. Понимаете, это пиканье было бесконечным. Канцелярия в портфелях, ключи, телефоны и так далее — [пищало все]. Мы взяли просто одну скрепку. Вот ничего [металлического на человеке] нет, просто скрепка в руке. Она так же пищит. 

Нужно, чтобы рамка различала по металлу или по сплаву, что вот это — опасно. И загоралась цветом, чтобы был сигнал тревоги. У оружия же сплав не такой, как у циркуля или ключей. 

— Это в случае стрелкового оружия. Но ведь ножи тоже проносят.

— Нож — это бессмысленно. Пропикнет как на скрепку, вот и все. 

— Как вы думаете, сколько человек нужно, чтобы предотвратить нападение на школу?

— Два как минимум. У меня был порядок на 99,9 процентов. 0,1 процент — это когда я выходила в туалет или в столовую, но я просила в это время смотреть [за входом] вахтеров. Тогда [во время нападения] я работала одна.

Запускали мы [детей] в 7:45, а в 8:05 — первый звонок. Двадцать минут на то, чтобы прошли 1 600 человек. Они в дверь входили по два человека, а малявки так вообще. За двадцать минут должны прийти, переобуться в сменку и успеть за парту. Это не двести учеников. (…) Зимой все в капюшонах, громоздких одеждах, я всматриваюсь — я своих деток знала.

— Всех учащихся гимназии?

— Я сразу видела: это не мой ребенок, [если посторонние приходили]. Зрительно они примелькиваются. Ты не знаешь всех по имени, по фамилии, но ты понимаешь — это уже не твой ребенок. 

Я знаю, как работала. И знают 103 учителя, которые были мне благодарны. И родители — [те, которые] понимающие. Я отработала шесть лет без двух месяцев. Когда я пришла, был бардак. Меня привезли на стажировку [от ЧОПа]. Охранника вообще не было. Зима, февраль. Он, бедолага, спрятался на лестничной клетке от холода. 

Эти девочки [тогда] ходили в третий класс. Представляете, малявки… Они выросли на моих глазах. Это для меня мои дети, я там за каждого… Кто-​то телефон потерял — ищем, переживаем, понимаете? Они мои детки, с третьего класса ходили по восьмой.

— Как именно вы считаете, почему дети приходят в школы и колледжи убивать?

— Наверное, эти дети зомбированные. Больше никак [не могу это объяснить]. Тем более эти две девочки… Можно было подумать вот на кого угодно. Мы же знаем, кто сорвиголова, у кого родители чуть ли не каждый месяц на разборки к директору приходили. Но эти две — тише воды, ниже травы. Которых не видно и не слышно вообще, от слова совсем. Ничем не примечательные. Из них ни слова не вытянешь. Стеснительные, скромные. Что эта девочка [стреляла] — это был, наверное, первый шок. Как — она? Да ну, не может быть.

— Она каждый день проходила мимо и здоровалась?

— Естественно! Они у меня еще постоянно дежурили на вахте тоже. У нас по традиции в гимназии всегда на вахте был человек: на продленку деток сопроводить, если кто-​то потерял сменку — помочь. У нас в последнее время был видеодомофон, родители звонили: «Ой, передайте, пожалуйста, моя вышивала и забыла [дома], или там рисунок какой-​то», — они сходят, отдадут [в класс].

— Почему вы не видели, что она проносит оружие? 

— Это было замаскировано, закрыто, закручено. И тем более накануне Нового года, когда у нас конкурс по поделкам, когда их [массово] несут. Постоянно дети что-​то делают, приносят, потом украшения отправляют на конкурсы, украшают нашу брянскую елку.

Я же не рентген. Я не вижу, что они несут в пакетах. А вы представляете: пистолет просто влезает в карман или за пояс. Контролировать это просто невозможно (в гимназии в момент нападения украшали холл, и металлодетектор был отодвинут от входа — прим. Пост-). Ну, стоял бы этот металлодетектор — все было бы точно так же. Пищит он без конца, реагирует на все. Это вот как пошли детки [в школу] — начался писк, и закончили детки [через него проходить] — закончился и писк. Это бы не спасло. 

Да, можно предотвратить такие ситуации. И это дорого может быть, но все-​таки это жизни. Я не знаю, какая проходимость на вокзальных пунктах, как медленно они проходят. Там, наверное, есть возможность посмотреть у каждого сумки. Здесь чисто физически это невозможно сделать за двадцать минут. Если ребенок захочет принести тот же нож — он его в обувь куда-​то запихнет, в брюки. Когда такая массовость, так много народу, и пять охранников [все равно] не справятся.

— А что тогда делать, чтобы изменить систему? Чтобы не обвиняли безоружных охранников и дети были в безопасности? 

— Это очень сложный вопрос. Участвовать родителям [в воспитании] больше. Но ведь [ребенок] может и дома как паинька ходить — и вот такие дела в дальнейшем выкидывать. А через сканеры ребенку проходить каждый день — наверняка это на здоровье будет [сказываться]. И численность — ну, пять охранников на сорок минут — нет. Если мой случай отмотать: если бы было нас пять человек — нет. Не справимся. Если досконально и четко, карманы, обувь, сумки — это очень сложно, и сорока минут не хватит.

— Получается, система устроена так: охранник фактически безоружен, и, как на днях в Анапе, голыми руками бросается на стрелка и отдает свою жизнь.

— Да, так и было, я как раз вчера это читала.

— …либо его обвиняют и судят? А что он мог на самом деле сделать?

— Если жизнь не отдал — значит, ты виновен.

— Перед вами извинились? Следователь, руководитель гимназии?

— Нет, никто не извинился. Я бы так хотела: пускай не извиняются, просто в своей душе отпустят негатив и ненависть ко мне. Возможно, у многих [в голове] до сих пор я хожу в виноватых.

— Почему?

— Потому что их не переубедить. Не все же знают эти правила. Охрана — значит, она должна охранять. И все. Я думаю, что в сердцах у многих родителей негатив. Возможно, я ошибаюсь. Вот девочка, которую она убила. Вы представляете: родители потеряли ребенка. Неужели вы думаете, что эти родители меня простят?

Я ничего не могла сделать. Но утрата ребенка — это ужасно. Я понимаю, что моей вины нет, но мне кажется, им ничего не докажешь. Потому что у них колоссальная потеря. Это даже не описать словами, это просто ужас. Несмотря на то, что моей вины нет абсолютно никакой.

Это очень тяжелый разговор — для меня это случилось как будто вчера. Все как ножом по живому. Это невосполнимая потеря. 

— Ученики или учителя пытались вас поддержать?

— У меня [3 года] был запрет определенных действий. Я даже по телефону не могла с родным братом поговорить, разрешено было только мужу, дочери и маме. И встречаться [с кем-​то] я не имела права. Только перед Новым годом с меня сняли обвинение — я появилась в [мессенджерах], и меня учителя стали поздравлять: «Слава богу, все кончилось».

— Вы хотели бы дальше работать охранником?

— Нет, конечно. Да какой охранник? Нет, у меня только вот это слово «охранник» [вызывает тревогу]. Нет. Я никогда в жизни охранником не пойду работать. Нет, я просто не переживу. Я удивляюсь, как я вообще жива и адекватно могу еще с вами разговаривать, как я вообще с ума не сошла. Работать в ЧОПе я точно не буду. 

У меня по здоровью сильный урон. Два дня [в изоляторе], неделя в СИЗО, два года суды бесконечные. У меня сахарный диабет восемнадцать лет, я инсулинозависимая. Мало того, что диабет сам по себе разъедает всю нервную систему, так меня еще накрыло. Стресс — это мягко сказано. Это очень тяжело.

— А вы вообще сейчас работаете?

— Нет, пока не работаю. Я еще по врачам, по психологам [хожу]. Мне еще нужно время. Когда [адвокат] сказал, что нужно снова подойти в Следственный комитет, у меня все тело взбудоражило. По горло сыта таким несправедливым отношением ко мне.